Септет расстроенных душ - Кэсси Крауз
Гостиная плавно перетекает в крохотную кухню с покатым потолком и двумя окошками: в стене и в крыше прямо над деревянным столом с крашенными белыми ножками.
Занавески с оборочками, горшок алой герани на подоконнике, старинный холодильник и антикварный кухонный гарнитур уподобляют коттедж кукольному домику семейки «Сельваниан11».
Я взлетаю на второй этаж по скрипучей лестнице и только убеждаюсь в точности своего сравнения: две маленькие спальни с горой подушек и цветочными покрывалами, мягкие коврики на полу и веточки лаванды на прикроватных тумбочках для аромата. Открываю один из шкафов и на верхней полке обнаруживаю забытый кем-то голубой шарф из кашемира. Немного помедлив, выбираю для себя комнату, окнами выходящую в садик, и с пустым шкафом. Разбираю чемодан и устраиваюсь в гостиной настраивать фотоаппарат.
От внезапного стука в дверь я едва не ныряю с табуретки, на которой балансирую, снимая вид на ухоженный садик.
На пороге меня ждут четверо: Росс, Дороти и две незнакомые девушки. Росс сменил комбинезон на шорты, Дороти оставила дома кардиган. Погода разгулялась, но по спине все равно пробегает холодок.
Мне не нужно имя, чтобы угадать, которая из незнакомок Софи. Слишком ярко горят зеленые глаза. Короткие темно-янтарные волосы едва прикрывают маленькие уши, под бледной, почти прозрачной кожей проступают голубые венки.
Я не была к этому готова. И паника, мелькнувшая в моих глазах, не ускользает от пришедших. Натягиваю на лицо радостную улыбку, а внутри обрываются струна за струной. Софи сидит в инвалидной коляске, и огромная полосатая кофта с трудом скрывает ее худобу.
Когда я пожимаю ледяные тонкие пальцы, Дороти едва сдерживает вздох раздражения.
– Ты невероятно красивая, Бекки! Просто чудо! Какие у тебя веснушки! А волосы! Такие волнистые, густые! – начинает восторгаться Софи, и за эти мгновения я успеваю взять себя в руки.
– Это ты красавица, настоящий лесной эльф. – Улыбаюсь ей и совершенно при этом не лукавлю. Софи действительно очень привлекательна. Ее нежная красота пробивается даже сквозь истощение и болезнь.
– Эх! – Софи остервенело дергает себя за короткую рыжую прядку. – Я похожа на Аню с фермы Зеленые крыши12 после того, как она испортила волосы краской!
– Прекрасная книга! – вскрикиваю я, узнав знакомого персонажа. – Энн Ширли была любимой героиней моего детства!
Вторая незнакомка, Сьюзен качает головой, будто отгоняя дурные мысли, и покрепче сжимает ручки коляски Софи. Эта девушка крепкая, статная и высокая, почти одного роста с Россом. Ее пухлые губы, темные волнистые кудри, собранные в сложную тяжелую косу, глубокие синие глаза и подвижное загорелое лицо – само воплощение жизни. Даже ее красивый яично-желтый сарафан греет глаза, как настоящее солнышко.
Она мне нравится гораздо больше Дороти, холодной, как лед. Даже голос у Сьюзен мягкий и грудной, слушать одно удовольствие.
Быть может, поэтому никто и не перебивает ее, пока мы бредем по улочкам Джинбери, и я узнаю о происхождении названия деревни.
Здесь испокон веков, а точнее с 1858 года, выращивали имбирь. Растение, рожденное в Индии и вывезенное оттуда после распада Ост-Индской компании, было капризно, привередливо и упрямо. Уважение завоевывали те, кому удавалось его укротить.
На сегодняшний день секретом выращивания имбиря владело лишь три семьи из Джинбери. Но по праву лучший «рогатый» корень уже не один десяток лет прорастал в теплицах Мэгги Уилкинз.
– А старуха Клайв сказала, что не помрет до тех пор, пока не завладеет этим секретом! – смеется Сьюзен. – У нее-то корни из года в год гниют.
Имбирь использовался и при жарке мяса или рыбы, и как лекарство от простуды, и как основа для сидра, и как ингредиент для варенья, печенья, пряников и мармелада. Это был главный козырь Джинбери, ведь никто во всем графстве Девон больше не выращивал имбирь. Никто не умел. И никто не знал, что его вообще кто-либо выращивает прямо под боком.
– А «бери» совсем просто, – продолжает Сьюзен, ловко направляя коляску с Софи в сторону верескового холма. – До того, как Индия стала колонией Британской империи, деревня выжимала весь максимум из ягод: черники, смородины, малины и ежевики. С появлением имбиря добавилась приставка «джин» и расширился вкусовой спектр варений, джемов и мармелада.
Я картинно облизываюсь, Росс и Сьюзен смеются. Софи оборачивается в своем кресле и обещает закатить для меня настоящее «Джинберийское» чаепитие.
Шаг за шагом, слово за слово деревня открывается для меня новыми красками и ароматами. Почти непрерывно щелкает затвор фотоаппарата, потому что кинематографично здесь абсолютно все: от терьера, сосредоточенно чешущего ухо возле разноцветной клумбы, до женщины в чистом белом фартуке, выставляющей на витрину корзинку свежих булочек.
Джинбери словно сошел с пейзажей Томаса Кинкейда13.
Росс сменил Сьюзен и теперь толкает коляску Софи вверх по вересковому холму. Сьюзен шагает рядом, следом Дороти, и я позади.
Припудренное облаками солнце согревает траву, желтеющую по мере приближения к вершине холма. Сладкий и плотный запах меда, идущий от вересковых соцветий, манит и кружит голову.
Софи что-то рассказывает Россу, энергично размахивая своими худыми руками. Мое сердце болезненно сжимается в комок.
– Дороти! – тихонько окликаю девушку, нагнувшуюся, чтобы сорвать веточку вереска.
– Чего тебе? – бурчит она. Дороти очень старается дать мне понять, что я ей неприятна.
– Я хотела спросить о Софи. Могу я чем-то помочь? Мой друг – интерн в прекрасной больнице, он…
– Саркома. – Бросает Дороти, и ее картавое «р» острой бритвой рассекает мне сердце. – Саркома Юинга. Рак костей. У нее метастазов больше, чем здоровых клеток.
– Но химия…
– И лучевая терапия. Три года безостановочной боли, операций, падения тромбоцитов и лейкоцитов, переливаний, сборов денег и ожидания снова плохих анализов. Долгожданная ремиссия и полгода нормальной жизни. А потом, – Дороти щелкает в воздухе пальцами, и от меня не укрывается, как сильно трясется при этом ее рука, – метастазы в крови, метастазы в мягких тканях, метастазы везде. Лечение закончилось. Четыре месяца в Лондонском хосписе на пластырях морфина и обезболивающих. После этого Софи попросила отпустить ее домой. Ее историю болезни отправили в Плимут. Врач с препаратами приезжает к ней оттуда.
– Но почему…
– Потому что она умирает, Ребекка! – почти в голос всхлипывает побелевшая Дороти. Хорошо, что остальные почти достигли вершины холма и не могут нас услышать. – Морфин помогает ей гаснуть почти без боли. Почти, потому что теперь недостаточно даже его. Софи было восемнадцать. Она поступила в Лондонский Университет искусств.
– Я его закончила! – некстати вырывается у меня, за что Дороти смеряет меня просто уничтожающим взглядом.
– А Софи даже до него не доехала. Веришь, нет, но за все эти четыре года