Дух Офуми - Окамото Кидо
– Ну… вы и сами, верно, слышали, – промолвила Модзихару, – что о «Цу-но-кунии» ходят дурные слухи…
– Дурные слухи? Вы о тех разговорах, что лавке сулят скорую погибель?
– Да. Болтают, будто над домом тяготеет обида девушки по имени О-Ясу…
– Дух девушки? Это для меня новость. Кто же она такая, эта О-Ясу?
Видя, как собеседник насторожился и с каким вниманием ловит каждое слово, Модзихару невольно разоткровенничалась. Было в её душе и еще одно чувство: ей искренне хотелось, чтобы этот мягкий молодой человек добился успеха. Она подробно пересказала ему всё, что прежде слышала от плотника Канкити: и историю приемной дочери, и её изгнание, и её горькую смерть, и странное совпадение с кончиной старшей дочери хозяев. А затем, робея и понижая голос до шепота, поведала и о том, как сама однажды вечером, возвращаясь из Хориноути, всю дорогу шла плечом к плечу с той, кто по всем приметам была тем самым призраком.
Этот рассказ поразил Цунэкити до глубины души. Он принялся расспрашивать о мелочах: сколько лет ей можно было дать на вид, каково было её лицо, во что она была одета, как именно уложены её волосы – точно старался запечатлеть этот призрачный образ в памяти до последней черты.
– Ну, наставница, великое дело вы мне открыли, – заметил он наконец. – Огромное вам спасибо.
Тем временем из соседней лавки принесли закуску, и Модзихару тотчас подала сакэ.
– Вот уж неловко вышло, – смутился Цунэкити. – Негоже мне так вас стеснять.
– Что вы. Всего по глотку, лишь бы кровь разогнать да холод прогнать.
– Ну, если так – приму с благодарностью.
Они сели друг против друга. Пока гость осушал чашечку за чашечкой, Модзихару рассказала ему всё без утайки. Она открыла даже то, что именно по её совету в дом была принята служанка О-Каку. И это известие, казалось, чрезвычайно его заинтересовало: сыщик не раз откладывал чашечку и погружался в раздумья. Наконец, невзирая на уговоры хозяйки остаться, он поднялся.
– Дел еще невпроворот. Тут уж не до хмельных бесед. Но я непременно зайду еще, – пообещал он.
Он оставил на татами деньги, завернутые в бумагу, и, как ни отказывалась Модзихару, так и ушел, оставив её в смущении. На улице всё еще временами сыпалась ледяная крупа. От неё он прямиком направился обратно к «Цу-но-кунии», выманил наружу плотника Канкити и еще раз расспросил его об О-Ясу. Потом призвал служанку О-Каку. Та повторила то же, что уже говорила Модзихару: по её словам, она действительно видела приметы тайных встреч. Но при этом упорно твердила, что сама к этому делу не причастна и лишь случайно стала свидетельницей греха.
После этого Цунэкити сходил в Хаттёбори. Там все уже склонялись к мысли, что дело ясное: женщина и приказчик сговорились и повесились. Но поскольку связь между хозяйкой дома и служащим почиталась преступлением тяжким, ему всё же велели: если где-то всплывет новая улика, не лениться и продолжить поиски. Однако ни про О-Ясу, ни про призрак он начальству не обмолвился. Лишь заметил вскользь, что кое-что в этом деле кажется ему сомнительным и он хотел бы копнуть глубже. Оттуда он сразу направился в Канду, к мастеру Хансити, и они долго о чем-то совещались за закрытыми дверями.
На следующий день из «Цу-но-кунии» вынесли тело О-Фудзи. Но так как считалось, что она умерла в позоре, открытые похороны были невозможны; потому лишь с наступлением густых сумерек гроб вынесли потихоньку, почти крадучись. Соседи нарочно держались в стороне, и мало кто пошел провожать её в последний путь. Модзихару зашла лишь на миг выразить соболезнование. За гробом шли плотник Канкити, двое молодых работников да один родственник. Соседи перешептывались: для хозяйки столь зажиточной и уважаемой лавки это была жалкая и безотрадная кончина.
Хозяин, Дзиробэй, от стыда не показывался людям и всё сидел взаперти. Поговаривали, что по прошествии первых семи поминальных дней он окончательно уйдет в монастырь. В доме осталась одна О-Юки. Если и хозяин покинет стены лавки, кто же станет её опорой? Этим вопросом жил весь квартал. Модзихару же всё сильнее верилось, что проклятие О-Ясу и впрямь истребит этот род до корня. Но семь дней миновали, а Дзиробэй так и не уехал. Напротив, пополз слух, будто он слег: слишком тяжким грузом легли на его плечи недавние беды. Лавка почти не торговала; какие-то дальние родственники сновали по дому, помогая справляться с делами.
Три дня спустя после поминок, уже поздно вечером, Модзихару возвращалась из Сибы, где навещала знакомую. Когда она подошла к краю пруда Тамэикэ, было уже около десяти часов. Последние события так измотали её, что сама эта темная дорога вдоль воды казалась ей преддверием ада. В ту пору у подножия холма Саннояма раскинулся широкий пруд, и ходили даже слухи, будто в его глубинах водятся выдры-оборотни. Вспомнив о призрачной девушке, Модзихару вся сжалась от страха. Ночь была безлунная, небо тусклое, затянутое морозной дымкой, а в сухих камышах слышались холодные крики диких гусей.
Прижимая рукава к груди и вздрагивая от каждого звука собственных шагов, она ускорила ход. И тут из темноты кто-то бросился прямо на неё. Они столкнулись так внезапно, что Модзихару оцепенела от ужаса. А незнакомка в отчаянии выдохнула:
– Скорее! Молю вас, идите скорее! Беда!
По голосу это была молодая женщина, и, вглядевшись, Модзихару в испуге узнала О-Юки.
– О-Юки-сан! Это вы?
– Ах, учительница! Как благословенно небо, что я встретила вас! Идите же скорее!
– Что случилось? Говорите!
– Наш Тётаро и Юкити…
– Что с ними?
– С ножом… с огромным кухонным ножом…
– Да неужели они затеяли драку?
В темноте Модзихару не видела её лица, но чувствовала, что О-Юки вся дрожит. Девушка уже не могла говорить и вдруг, точно лишившись сил, опустилась на землю прямо у ног наставницы.
– Да соберитесь же! – воскликнула Модзихару, поднимая её. – Где они? Где это происходит?
– Там… где-то там…
Но во мраке ничего не было видно. Ни криков, ни звона стали. Модзихару принялась звать во весь голос:
– Тётаро-сан! Юкити! Где вы? Отзовитесь! Тётаро! Юкити!
Никто не подал голоса. Страх ледяной волной захлестнул её сердце. Тогда она крепко схватила О-Юки за руку и почти бегом повлекла её прочь от воды, к