Искатель, 2010 № 07 - Журнал «Искатель»
Должен сказать, что и у меня вид был в тот момент не лучше — тунику и меч подобрал мне Иосиф Дар, большой знаток эллинизма. Я подошел, и меня встретили как своего — радостным ржанием.
— Ты принес жертву, незнакомец? — спросил меня толстячок. Он выглядел в этой компании белой вороной и потому наверняка был предводителем.
— Принес, — нагло объявил я и вытащил из-под туники тушку кролика, клонированного в лаборатории патруля. Я напряженно всматривался в лица мужчин, выискивая среди них лицо негодяя-диверсанта Абруццо.
Два события произошли одновременно: я увидел нужного мне человека, но стоял он в непосредственной близости от статуи богини Афины, и потому взгляд мой вынужден был скользнуть и по этому женскому лицу, и по этой женской фигуре...
Я понял, что больше мне ничего на свете не нужно для полного счастья.
Вам знакомо это ощущение — влюбленность в холодный мрамор? Причем, заметьте, я не был скульптором по имени Пигмалион, и мой творческий дар не мог вдохнуть в статую никаких жизненных сил. Но я был патрульным, и я мог сделать другое. Да, мог, но только после выполнения боевого задания, ибо, как вы понимаете, долг — превыше всего.
Я приблизился к статуе, опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с Абруццо, тушку кролика я держал в левой руке, а правую запустил под тунику, доставая парализатор. Но и наемник был не лыком шит, в комплекте его снаряжения наверняка имелось устройство для обнаружения всяких там пришельцев из времени. Как бы то ни было, не успел я подойти к Абруццо на нужное для захвата расстояние, как негодяй завопил: «Самозванец!» и бросился на меня с очевидным намерением сбить с ног.
То, что происходило на поляне в течение последующих десяти минут, можно охарактеризовать единственным словом: свалка. Все колотили всех, и больше всего досталось, по-моему, тушке кролика, которая, когда все успокоилось, оказалась разорванной на два десятка неравных частей и в качестве жертвы великой богине была, конечно, непригодна.
А у моих ног лежали два тела, туго стянутые бечевой. Одно тело принадлежало негодяю Абруццо, оно выгибалось дугой и страшно ругалось на ливийском диалекте итальянского. А вторым телом был тот самый грек, который при моем появлении спрашивал, принес ли я жертву. Можно было смело утверждать теперь, что таки да, принес, причем невинной жертвой оказался он сам.
Остальные мужчины столпились вокруг, а взгляды были направлены на меня с тем уважением, которое бывает вызвано безудержной храбростью и немыслимой физической силой. Они-то не знали, что сила была не моей, а храбрость — точно рассчитанной и отработанной месяцами тренировок в спецлагерях.
В тот момент меня, однако, не занимали ни эти очень древние греки, ни даже плененный негодяй Абруццо. Я протянул руку к статуе и спросил:
— Кто?
Согласитесь, вопрос был задан коротко и точно: я хотел знать, какая именно женщина позировала скульптору, когда он ваял это чудесное произведение. Однако меня никто не понял правильно, ответ, прозвучавший коротким выстрелом из полусотни глоток, был:
— Афина!
— Понимаю, что Афина, — буркнул я. — Не дурак. Я спрашиваю: чей земной лик послужил... э-э... прототипом для изображения?
Мужчины переглянулись. В иное время они непременно послали бы меня искупаться в море, применив для этого меры физического воздействия. Но сейчас я был победителем, и нужно было отвечать. Толстый предводитель, так и лежавший связанным у моих ног, сказал тонким голосом:
— Андромаха из Салоник, жена бондаря Диомеда.
— Очень приятно, — улыбнулся я. — Счастливо оставаться!
Я взвалил на плечо тело негодяя Абруццо, извивавшееся подобно ужу, и понес к колодцу времени, скрытому на вершине холма. Никто не пошевелился — кажется, меня приняли за одного из богов, явившегося на Землю, чтобы самому выбрать себе жертву.
Отправить преступника в XXI век было делом секунды. Абруццо исчез в колодце, а я остался. Согласитесь, у меня было на это полное право: задание я выполнил, все остальное — мое дело.
Никогда в жизни я не ощущал такого душевного подъема, как в тот момент, когда входил в Салоники по старой раздолбанной дороге мимо колонн, которые, должно быть, символизировали единение человечества с небесными силами.
— Эй, — спросил я у мальчишки, игравшего в пыли, — где здесь дом бондаря Диомеда?
— Там, — махнул рукой мальчишка, показывая то ли на противоположный край города, то ли вообще на небо. — Только его сейчас нет дома, наши воины приносят жертву богине Афине.
— Ага, — сказал я глубокомысленно. Значит, Диомед тоже был на поляне и слышал мой вопрос, равно как и ответ предводителя. А может, он и был предводителем, почему нет?
Я не стал углубляться в эту проблему — судя по всему, Андромаха была сейчас дома одна, и мне следовало проявить оперативность, пока противник не вернулся защищать свой тыл. Я припустил по улице, думая о том, что скульпторы любят приукрашивать свои творения, и что мне делать, если Андромаха окажется не юной женщиной, а бабой средних лет с выводком детей?
Это была бы катастрофа.
Во двор Диомеда я влетел, как поэт на крыльях Пегаса. Первое, что я отметил: тишина. Не было слышно детского крика, никто не бегал по двору и не гонял кур. Кур, впрочем, не было тоже.
Дом был небольшим, что-то вроде виллы. Я не успел постучать в дверь, она открылась сама, и на пороге возникла женщина.
Богиня Афина. Идол, созданный самой природой. Живая Андромаха оказалась прекраснее, чем мраморная. Все-таки скульптор не сумел правильно передать пропорции. Я тоже не сумею их передать, описывая то, что описанию не поддается.
— Господи, — сказала живая Андромаха, жена бондаря Диомеда, — Шекет, наконец-то! Ты не мог прийти раньше?
Можете представить мое состояние? Столбняк — слишком мягкое слово.
Андромаха подошла ко мне вплотную, протянула руку и вытащила у меня из-под туники шарик передатчика, прилепленный скотчем. Поднеся передатчик ко рту, она сказала:
— Агент Далия Гринфельд докладывает. Нахожусь в Салониках, спасена сотрудником патруля Ионой Шекетом.
— Далия, — только и смог прошептать я прежде, чем грохнуться в обморок.
Домой, в 2096 год, мы вернулись вдвоем. Вернулись, естественно,