Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

Воронов отлип от стены и вышел из допросной. Я знала, куда он пошел — звонить группе, чтобы готовили раскопки в овраге под старой березой. Мы нашли лопату. Теперь найдем и тех, кого ею закопали первыми.

— Что было дальше? — спросила я. — После грабителей?

— Полянские установили камеры. — Дмитрий чуть усмехнулся. — Это было... неудобно. Но я быстро изучил их расположение. Я знал, куда они смотрят и где слепые зоны. Я знал, как подойти к дому, чтобы меня не засекли. И я продолжал наблюдать.

— Но вы больше не убивали. Три года. Почему?

Он задумался. Впервые за весь допрос он задумался по-настоящему, будто сам не до конца понимал ответ.

— Мне хватало, — сказал он наконец. — Мне хватало того, что я их защитил. Что я сделал что-то важное. Что я был им нужен — пусть они об этом не знали. Я смотрел, как они живут, и радовался. Как будто это была моя жизнь. Их счастье было моим счастьем.

— А потом что-то изменилось, — сказала я.

— Да. Год назад. Я не знаю, что именно. Может быть, я просто устал быть невидимым. Может быть, мне стало мало просто смотреть. Может быть, я захотел... дарить. Что-то, что они бы заметили. Что-то, что осталось бы после меня.

— И вы начали убивать проституток, — я старалась говорить ровно, без осуждения. — Оставлять тела в овраге. Как дары.

— Как дары, — подтвердил он. — Я думал, что Лев поймет. Что он увидит и скажет: «Это сделал кто-то, похожий на меня. Кто-то, кто понимает». Я хотел, чтобы он знал, что он не один. Что есть кто-то еще. Кто-то, кто может быть рядом.

— Но он не понимал.

— Он не понимал, — Дмитрий вздохнул. — А потом появились вы. И я понял, что вы меня ищете. Я должен был остановиться. Но не мог. Потому что каждая новая смерть делала меня ближе к ним. Каждая роза на пне — это был мой способ сказать: «Я здесь. Я люблю вас. Я часть вашей семьи».

Он замолчал. В допросной повисла тишина — тяжелая, вязкая, пропитанная шестью годами одиночества, одержимости и крови. Я смотрела на него — на человека, который убил десять человек и считал это проявлением любви. Который хотел быть частью семьи и стал ее темной тенью. Которого наконец-то увидели — но не так, как он мечтал.

Воронов вернулся, кивнул мне: группа уже едет к оврагу. Я посмотрела на Дмитрия.

— Что вы чувствуете сейчас? — спросила я.

— Спокойствие. — Он улыбнулся — грустно, почти по-человечески. — Я рассказал. Меня услышали. Лев меня увидел. Он сказал, что я не один. Этого достаточно. Я знаю, что со мной будет — суд, тюрьма, может, психушка. Но это неважно. Важно, что я наконец-то перестал быть тенью. Я стал настоящим. Для него.

— Для него, — повторила я. — А для себя?

Он не ответил. Только опустил глаза и замолчал. И я поняла, что ответа он не знает. Потому что все эти годы он жил не для себя, а для них. И теперь, когда его отделили от них, — он остался ни с чем.

Я выключила диктофон. Допрос был окончен. Впереди были раскопки в овраге, суд, приговор. Но где-то глубоко внутри я знала: главное мы уже услышали. Исповедь человека, который шесть лет стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь, мечтая стать ее частью.

И стал. Только не так, как хотел.

Следующий день начался с того, что в офис вошла Тая.

Я сидела за своим столом, разбирая расшифровку вчерашнего допроса, когда дверь открылась — без стука, без предупреждения, — и на пороге возникла она. Маленькая, хрупкая, в том самом салатовом свитере крупной вязки, который я уже привыкла на ней видеть. Вишневые волосы были распущены и струились до самых пяток, переливаясь в тусклом офисном свете, как дорогой шелк. Голубые глаза смотрели спокойно, но в их глубине таилось что-то, чего я раньше не замечала. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Решимость. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье.

Воронов, сидевший за соседним столом с кружкой кофе, поднял голову и замер. Он явно не ожидал увидеть ее здесь. Я — тоже.

— Тая? — я отложила бумаги. — Что-то случилось?

— Можно с ним поговорить? — спросила она тихо, но без колебаний. — С убийцей.

Я переглянулась с Серёгой. Он медленно поставил кружку на стол и выпрямился. По лицу было видно, что он прокручивает в голове все возможные сценарии — от истерики до нападения.

— С Дмитрием Салтычихиным? — уточнила я, хотя и так знала, о ком речь.

— Да.

— Зачем?

Она чуть склонила голову к плечу — жест, который делал ее похожей на любопытную птицу.

— Он защищал моего сына. Я хочу сказать ему спасибо.

Воронов открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Тая, — сказал он медленно, — вы понимаете, что этот человек убил восемь женщин? Что он год носил трупы к вашему забору? Что он...

— Я знаю, кто он, — перебила она. — Я знаю, что он сделал. Я не оправдываю его. Но он защитил Сашу. Он ворвался в дом и спас моего ребенка от людей, которых он считал грабителями. Он проверил, цел ли Саша. Он вложил его мне в руки. Я видела это. И я хочу сказать ему спасибо. За сына. Только за это. Остальное — ваша работа. А это — мое.

Повисла пауза. Я снова переглянулась с Вороновым. Формально она имела право на встречу — как потерпевшая сторона, как свидетель, как владелица дома, за которым нашли десять трупов. Но на практике... черт, на практике такие встречи обычно заканчивались либо криками, либо слезами, либо попыткой нападения. А Тая была непредсказуема. Она жила с двумя социопатами. Она писала сказки про розы, которые врут. Она смотрела на мужа-хищника с обожанием, достойным греческой трагедии. Что она могла выкинуть в допросной?

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но мы будем рядом. За стеклом. Если что-то пойдет не так...

— Не пойдет, — спокойно ответила Тая. — Я просто хочу поговорить.

Мы провели ее в коридор, ведущий к допросной. Воронов шел чуть впереди, я — рядом с Таей. Она двигалась