Взаперти - Юсси Адлер-Ольсен

его коллеги Анкера Хёйера? В своих подозрениях, что Анкер сам сидел на наркотиках? В глупой доброте, из-за которой он согласился придержать его чемодан, не задавая вопросов о содержимом? В безразличии, из-за которого этот чемодан столько лет простоял на чердаке, и о нем никто не вспоминал? Чемодан, который, как выяснилось, был набит тяжелыми наркотиками и внушительной суммой наличных в разной валюте. Господи боже, если бы он только вскрыл его до того, как это сделали другие, и сам все сдал. Это ведь почти смертный грех — питать такую смехотворную, слепую веру в то, что в конечном счете никто не заподозрит его, верного сыщика, в способности совершить преступление. Он просто не знал, в чем может заключаться его защита. Знал только, что коллеги в машине не станут слушать заявления о невиновности или сокрушения о семье, оставшейся в одиночестве, — к чему им это? Они хотели слышать лишь о сожалении, признании вины и раскаянии, но этого они не получат. Поэтому Карл молчал, пока они въезжали в тюремные ворота и вели его дальше к бледному, уставшему надзирателю на КПП.

Надзиратель сквозь матовые очки внимательно изучил бланк постановления об аресте, который передал один из полицейских, после чего поднял взгляд и коротко констатировал, что судебной изоляции не потребовалось. Это, судя по всему, его удивило, учитывая, что речь шла о высокопоставленном полицейском.

Карл тоже опешил. Без судебной изоляции? Что этот человек имеет в виду?

— Эй, послушайте меня, — сказал он. — Я сюда лично упек добрую половину тех, кто сидит здесь сегодня. Поэтому…

— Получишь то, что есть, — оборвал его надзиратель.

Это явно не предвещало ничего хорошего. Как и то, что коллеги Карла даже не кивнули на прощание, когда его увели дальше и приказали раздеться.

Пожухлый надзиратель, проводивший обыск, посмотрел на Карла с таким же презрением, с каким Маркус Якобсен зачитывал ему права при задержании.

— Батюшки, поглядите-ка! Сам многоуважаемый Карл Мёрк, надо же, — повторил мужчина, швыряя его одежду в кучу. — Парни в крыле наверняка знатно повеселятся. В общем, даже не рассчитывай, что в этом заведении найдется хоть один заключенный, который захотел бы оказаться на твоем месте, — продолжил он, сунув Карлу в руки тюремную робу.

Хотя Карл и предвидел это, слова все равно задели его сильнее, чем следовало. Возможно, он втайне надеялся, что какая-нибудь сказочная дверь распахнется и явит спасительное решение. Но где, черт возьми, оно было?

И когда его повели дальше по знакомым узким, бесцветным коридорам, через облупившиеся решетчатые перегородки к величественному хаосу лестниц, перил, страховочных сеток и бесчисленных тюремных дверей восточного крыла — прямиком к камере № 437, последний защитный панцирь вокруг него осыпался, и Карл покрылся потом. Теперь он окончательно понял: если в нем еще оставалась наивная крупица чувства справедливости, она исчезнет через секунду, когда тяжелая дверь захлопнется за ним с невозмутимым щелчком.

Карл обвел взглядом огромное, бесприютное тюремное крыло с холодными лампами, прежде чем его втолкнули в камеру, и ключ повернулся с обратной стороны двери. Разумеется, за свою долгую практику он видел бесчисленное множество тюремных камер, но еще никогда этот черный узкий матрас перед ним не был его постелью. Там ему предстояло попытаться найти покой без Моны под боком. Там его не разбудит завтра утром дочка, бесцеремонно запрыгнув на него, и там он не проснется с надеждой, что грядущий день принесет ему только хорошее.

Карл оглядел исцарапанную серую доску для заметок над кроватью и прочитал то, что какой-то прежний узник написал шариковой ручкой наполовину стершимися буквами.

Сплошь депрессивные послания, ни единого лучика света во тьме.

Он только-только провалился в подобие сна, проведя большую часть ночи в попытках проанализировать, что теперь будет и что делать, как вдруг в дверь забарабанили, и грубый мужской голос заорал, что они, блять, прекрасно знают, кто он такой, и до него обязательно доберутся. Затем голос затих — судя по всему, благодаря паре конвоиров, которые прогнали агрессивного парня прочь.

Но слова были произнесены, и назад их уже нельзя было вернуть:

«Мы до тебя доберемся, мусорское отродье».

Карл приподнялся на локтях и глубоко вздохнул. Значит, травля началась, местная реальность обрела четкие контуры. «Добраться» означало «убить». «Мусорское отродье» означало, что он это заслужил. Так что отныне его жизнь превращалась в смертельную опасность. Он сглотнул, подумав обо всех тех случаях, когда для попавшего за решетку полицейского всё заканчивалось плохо. Теперь он надеялся получить назначенного судом адвоката, который сможет вытащить его из-под удара. Либо через освобождение после заседания, либо добившись перевода в одиночную камеру для безопасности, на которую он, как арестованный полицейский, имел полное право.

Кроме того, ему нужно было как-то связаться с Розой, Асадом и, возможно, Гордоном — если бедняга еще не слишком сильно пострадал от жестоких событий рождественских дней, когда он был на волосок от казни серийной убийцей Сисле Парк после нескольких дней заточения. Эта троица должна была упорно работать над его делом и выяснить, что произошло в деле о строительном пистолете, раз события вдруг приняли такой стремительный и крутой оборот. И, наконец, было принципиально важно, чтобы Мона в качестве психолога Главного управления полиции получила право навещать его чаще, чем это дозволено обычным близким родственникам.

Фундамент дела, на котором против него собирались строить обвинение, был заложен пятнадцать лет назад. Главный свидетель — он же основной обвиняемый, его старый коллега Анкер Хёйер, — скончался на Амагере[21] еще в 2007 году, и при тех же обстоятельствах их второй коллега, Харди Хеннингсен, остался инвалидом из-за выстрела в спину. Так кто мог свидетельствовать, кроме третьего участника той перестрелки — его самого? Мог ли Харди? Захотел бы он? Был ли он вообще на стороне Карла?

Карл откинулся назад на тонкий матрас, чувствуя всю тяжесть бессилия. «Дерьмовое дело» — вот чем это было, и всё ниточками тянулось назад, к его когда-то близкому другу и коллеге Анкеру Хёйеру. Не будь его, Карл бы здесь не лежал, в этом он был уверен. Анкер принадлежал к тому типу полицейских, которые не видели себя в этой роли до конца дней, как Карл и Харди, — это они поняли еще тогда. У него были амбиции, и для Анкера на первом месте всегда стояли сам Анкер и его потребности. Из-за этого жена выставила его за дверь, из-за этого он постоянно искал возможности подняться по социальной лестнице. Для Анкера это