Нас предупреждали - Челси Ичасо

Я заканчиваю собирать подписи собравшихся в домике ребят, пара из которых отказывается оставлять свой «автограф». Если честно, не могу винить их за это. Разумеется, Генри говорит, что за проникновение сюда можно получить максимум небольшой штраф. Что он может даже изменить имена и проделать тот жутковатый фокус с изменением лиц, если участники об этом попросят. Но участие – это риск, особенно когда у многих из нас на горизонте маячит колледж. И учебный год начинается через три дня, так что мы запросто можем нарваться на серьезное наказание.

Я засовываю бланки в сумку Генри и протискиваюсь мимо двух завернувшихся в покрывало девчонок, сидящих на ветхой лестнице.

– Ты это видела? – писклявым голосом говорит одна из них, указывая на каменную стену, огораживающую курорт со стороны пляжа. Она с головой закуталась в покрывало, так что я не могу понять, кто это.

– Вроде да, – шепчет вторая. – Хочешь, просто уйдем?

– Хм-м, – отвечает первая. Они встают и, не снимая покрывала, спешно спускаются по лестнице и направляются обратно, к сломанному забору.

Я освещаю фонариком то место, на которое указывала первая девушка. Но вижу лишь булыжники и пальмы, танцующие на ветру.

– Ты идешь? – спрашивает Генри, и я аж подпрыгиваю. – Думаю, для этого мне пригодится тридцать пятый формат, – говорит он, и я не сразу понимаю, что он просит дать ему другую камеру. Я нащупываю ее в сумке, и мы меняемся. Не промолвив больше ни слова, он включает камеру и устремляется вперед. Я следую за ним, размышляя, не стоит ли рассказать ему о девчонках, которые ушли – и что они сказали, – пока кто-нибудь не попытался списать их отсутствие на проклятие.

Вымощенная булыжником дорожка заросла сорняками и кустарником, и нам приходится идти по разбитому бетону, гравию и какой-то загадочной поверхности, которая хлюпает и пузырится под ногами. Я направляю луч фонарика вперед, пока на самой границе территории он не выхватывает из темноты некий силуэт, при взгляде на который у меня внутри все обрывается, как на американских горках, когда вагончик в последний раз устремляется круто вниз.

Перед нами особняк семьи Блэкмор – дом, в котором они жили. Даже в таком обветшалом состоянии он поражает воображение, нависая над нами подобно какому-то хищному созданию. Из того, что мне удалось узнать во время подготовки к съемкам – а я не сильно глубоко копала, – дом был построен в 1920-х годах. Когда семья Блэкмор купила курорт, хозяева бросили все силы на строительство гостевых домиков, не обращая внимания на то, как отчаянно их собственный дом нуждался в покраске и замене окон. Опоры крыльца покосились, на крыше в нескольких местах отсутствовала черепица, но руки у мистера и миссис Блэкмор все никак не доходили до реставрации. А потом произошло убийство.

Сейчас от крыши мало что осталось, а опоры выглядят так, словно могут просто рухнуть в океан при первом же сильном порыве ветра. Особняк видно с пляжа, но я впервые смотрю на него с такого близкого расстояния. В окружающей нас кромешной тьме мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не бросить сумку Генри на землю и не броситься наутек.

– Именно в этом особняке зародилась легенда, – повествует Генри, прорезая голосом тишину. – Когда приехали полицейские, они обнаружили мертвого Николаса, спрятавшуюся сестру, плачущего отца и перемазанную в крови мать. Они надели наручники на Хэйзел Блэкмор и увели ее. Несколько гостей курорта проснулись и пришли к особняку, где стали свидетелями того, как женщина кричит и мечется, словно дикий зверь.

К тому времени, как она должна была предстать перед судом, «Виллидж» уже закрылся, а ее муж, Сайлас Блэкмор, уехал вместе с дочерью, чтобы избежать излишнего внимания.

Лунный свет через прорези в облаках освещает полуразрушенный особняк, восседающий на своем троне из песчаника.

– У жителей города и журналистов были вопросы, – продолжает Генри. – Например, зачем она это сделала? Что случилось с орудием убийства? Миссис Блэкмор упорно не отвечала ни на какие вопросы и не делала заявлений касательно своей невиновности или виновности. Первый раз, когда она публично заговорила о своем деле, оказался и последним. Когда ее в ожидании суда переводили в окружную тюрьму, в наручниках и тюремной робе, она громогласно заявила собравшимся репортерам: «С этого момента любой, кто ступит на территорию “Фэйрпорт Виллидж”, умрет!»

От этих слов, пусть и уже знакомых, меня будто ледяным холодом обдало.

– В ту ночь, – говорит Генри, понижая голос, – миссис Блэкмор перерезала себе горло украденной бритвой. Ее дело так и не дошло до суда.

Даже находясь снаружи, я могу вообразить залитое кровью фойе, в котором был найден этот мальчик. Я пытаюсь представить себе его последние минуты. Он знал, что его ждет? Знал ли он, что скоро умрет от руки своей собственной матери?

Соглашаясь помочь Генри, я знала, что мне придется войти в этот дом. Но сейчас уже не уверена, что могу это сделать.

– Слушай, Генри, – говорю я, все еще пытаясь выдумать предлог, – может, мы…

– Сюда, – прерывает меня он, направляясь к усыпанной гравием дорожке, а не к дому.

Меня накрывает волной невыразимого облегчения, и я устремляюсь за ним по тропинке, вьющейся между двух домиков. Мы выходим во внутренний двор, в центре которого расположился огромный уродливый фонтан – безголовая каменная русалка в окружении грязной жижи.

Я уже собираюсь спросить, куда мы идем, но в этот момент в кустах справа от меня раздается шелест. Я поворачиваюсь, громоздкая сумка Генри ударяет меня по руке, пугая до полусмерти.

Я резко перевожу взгляд на кусты, листья которых покачивает гуляющий по побережью ветерок. Разумеется, там ничего не было. Это просто какая-то дурацкая легенда.

И тут я замечаю какое-то движение – быстрое, как взмах крыла.

Я наблюдаю за тем, как из-за кустов поднимается какой-то силуэт. Подобно тени, он раздувается и подергивается, выпрямляясь во весь рост. Серебристо-черная дрожащая сущность в свете моего фонарика.

Она.

Сердце подскакивает к горлу, заглушая мой крик. Я делаю шаг назад, но наступаю на какой-то старый водопроводный кран и теряю равновесие.

Наконец крик, раздирающий мою грудь, вырывается наружу, и я падаю навзничь. Я смачно шлепаюсь на сырую землю, но сумка Генри смягчает мое падение. Я начинаю