Зарубежный детектив 2026-37 - Гейл Линдс
– Ни одной, – вздохнула Джоана.
– Плохо. Из-за того, что порой люди пользуются только первой или только второй фамилией, возникает путаница.
– Сюда надо загнать стажеров и все оцифровать, – добавил Тео.
Гаэль повернулся к другу:
– Тео, у тебя тоже ничего?
Старший инспектор мотнул головой.
– Тогда озвучу свою находку, – сказал Гаэль. – В шестьдесят пятом году в больницу поступил пациент по имени Себастьян Ортега с диагнозом «атеросклеротическое слабоумие без психоза». В шестьдесят седьмом он зачислен в санитары.
– Ничего себе! – Джоана шмыгнула носом. – Как такое возможно?
– Иногда, при нехватке персонала, такое раньше практиковалось, – мрачно ответил Гаэль. – Через два года Ортега исчезает из штата. А в семидесятом появляется некий Адрио Дюран, студент медицинского факультета Барселонского университета – стажер профессора Видаля.
Гаэль достал листок из папки справа и еще один из папки слева. На обоих были небольшие черно-белые фотографии: заросший, лохматый, косоглазый душевнобольной и коротко подстриженный парень в пиджаке, с умными глазами, круглыми очками и упрямо поджатыми губами.
– Пять лет между этими двумя снимками. Но бородатому пациенту будто лет сорок, а на втором снимке – будущий врач лет двадцати пяти.
Джоана переползла к Гаэлю и заглянула в документы.
– И?
– Когда занимаешься на тренажерах эмоций, то учишься запоминать не только эмоции, но и лица, – заметил Гаэль. – Часто для таких приложений снимают одних и тех же людей – в основном это актеры, есть и добровольцы из студентов. Но мозг сразу же отслеживает, если человек уже встречался.
Джоана взяла из рук Гаэля оба листка с фотографиями.
– Профайлерские штучки? – улыбнулась она и принялась разглядывать то одно, то другое фото. – Этот глаза скосил и рот разинул… А этот серьезен, как Юлий Цезарь.
– Уши, Морера. Обрати внимание на ушные раковины. – Над ее затылком навис Тео, внимательно разглядывающий фотографии.
Гаэль протянул им третий документ, на котором Адрио Дюран в 1975-м уже значился штатным психиатром и ассистентом профессора Видаля.
– Выходит, что этот Адрио Дюран – ненастоящий доктор, а какой-то самозванец? – прошептала Джоана. – Все-таки… сходство едва уловимое, и это не может быть доказательством, что Ортега и Дюран одно лицо.
– В историях болезней не хватает кучи страниц. Многие личные дела лишь с одними обложками… – цыкнул Тео.
– Нам нужно еще раз поговорить с сеньорой Каридад Видаль. Она темнила, – нахмурился Гаэль.
– Почему ты этого не сделал, когда был там? – упрекнул его Тео.
Профайлер не ответил ему, встал и начал собирать папки.
– Возьму вот эти. Марий здесь много, а Беатриче – ни одной. Поищем, какая из Марий могла быть «девушкой, гуляющей по крышам Барселоны».
– Мне кажется, никакой Марии не существовало, – заметил Тео. – Она была выдумана, чтобы объяснить смерти среди студентов.
– Что будем делать с Каридад Видаль? – спросил Гаэль.
– Тео, теперь ты студент и мог бы оформить сделку через университет по программе «Вивир и конвивир», – заметила Джоана. – И присмотреть за ней.
– Идея хорошая, – одобрил Кастани. – Но старушка не жилец. Ее уберут, если уже не убрали. – Он призадумался. – Ей что-то не дает покоя. Недоговаривает.
– Почему она не жилец? – выдохнула Джоана.
– Если этот Адрио Дюран еще жив и зачем-то косит студентов, то он первым делом должен вспомнить о жене своего патрона. Она может ему помешать. Свяжусь с родственниками, пусть они ее увезут, – решил Тео.
– Думаешь, она согласится? – дернул губой Гаэль.
– Жизнь – цена вопроса. Еще бы она не согласилась.
V
Казнь
– Ибо теперь ты застрял в богом забытых мирах, в безвременье. И нет оттуда пути назад.
– Думаешь, напугал? – Дернувшись в цепях, Анхель ощутил страх, ледяными пальцами пронесшийся по позвоночнику, точно по клавишам клавесина. Он очнулся. Тяжело дыша, завертел головой. Во рту пересохло, губы потрескались и саднили. Кругом темнота, ни единого лучика света, пахло пылью и крысами.
Должно быть, он приходил в себя, лишь когда начинал браниться вслух с призраками, дверь слева распахнулась и заскрипели половицы.
– Ну что ты опять расшумелся? – Фигуру толстяка обволакивал серый свет из коридора. – От твоих воплей едва не трещат стены. Что же тебе там мерещится? Дух монсеньора не дает покоя?
Тюремщик в форме фалангиста сделал два шага, нагнулся и со вздохом потянулся к цепям.
– Не надо, прошу, – взмолился Анхель, хорошо помня, как в прошлый раз тот, собрав несколько звеньев в кулак, огрел его по виску.
– Думаешь, мне самому охота каждый раз тебя вот так по голове? Но ты, товарищ, не в своем уме, тобой демоны управляют. Так что – прости… – И занес кулак. Звенья в толстых пальцах недобро звякнули. Анхель зажмурился, готовясь получить удар. От ожидания затошнило.
– Нет, прошу… погоди! Погоди, секунду… – процедил он сквозь стиснутые зубы.
– Ну что еще? – тюремщик состроил жалостливую гримасу.
– Я долго тут не вынесу…
– А долго и не надо. Завтра покойного монсеньора хоронить будут, а днем позже отправишься в Барселону, в Монжуик, и тобой уже не какой-то там простачок, вроде меня, заниматься будет, а сам главный инквизитор, архиепископ Толедский, член государственного совета и председатель совета Индий – кардинал дон Гаспар де Кирога.
Толстяк вновь поднял руку с зажатыми в кулаке железными звеньями цепи.
– Не доживу я до того дня… Позволь мне один только раз увидеть мою супругу?
– Мне не велено никого к тебе впускать. Приказ!
– Скажи, она приходила?
– Не могу знать. Я тут торчу все время – под самой дверью, как верный пес, как Санчо Панса подле Дон Кихота. Велено стеречь тебя со всей строгостью!
Он назидательно поднял палец свободной руки и тут же пригладил нашивку в виде ярма, пронзенного пятью стрелами. Когда-то это был символ Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, а теперь – Франко.
– Хорошо. Тогда, быть может, ты сможешь передать…
– Нет, товарищ, не проси. Не могу. Его светлость герцог Фарнезе вообще запретил с тобой разговаривать. Сказал: едва он откроет глаза, огрей чем-нибудь тяжелым – меньше хлопот будет, ибо безумен он. Так и сказал – безумен. Вон в какие кандалы тебя пришлось облечь. Насилу такие сыскали, чтобы сдержать твои бесовские порывы.
– Да, – вздохнул Анхель, словно только что заметив на себе обручи и браслеты. – Но я ведь даже не помню, что произошло и за какое преступление наказан.
– Как? – удивился тюремщик; в акценте чувствовался каталонец. – Ты, говорят, убил наместника!
– Убил? Значит, то был не сон… – прошептал Анхель. И, подняв глаза на тюремщика, спросил: – А за что?
Он глядел на толстяка с мольбой, желая услышать какую угодно ложь, лишь бы не об измене