Код 93. Районы - Оливье Норек

– Я удивлена, капитан. Вашей уверенностью и вашим хладнокровием. Другие на вашем месте уже бы умоляли.

– Что я могу сказать вам такого, чего вы еще не знаете? Что я не один, что предупредил свою команду? Напомнить вам, что в любой ситуации убийство флика – не самое конструктивное решение?

– Вы ничем не рискуете, мой дорогой. В первую очередь потому, что я вас ценю. А также потому, что прошу вас всего лишь несколько минут посидеть со мной.

Она подняла глаза на Бриса, который в ответ покачал головой за спиной Коста.

– И наконец, потому, что вы даже не вооружены. Прийти арестовывать преступника, держа руки в карманах, – это что, в Девяносто третьем департаменте такая манера?

– Преступника? Вы знаете что-то, чего не знаю я?

– Вы ничего не знаете, дитя мое, – с иронией ответила Марго Сультье. – Вы полицейский, и у вас, что называется, чутье. А я мать, что бы об этом ни говорили мои дети, и мое чутье стоит вашего.

– А поточнее?

– Люку я потеряла уже давно. В первый раз с отъездом его брата и вторично с исчезновением Камиллы. А еще раньше я потеряла столько, что у моего сердца больше нет сил страдать.

Ею завладели воспоминания, и она продолжала напевным тоном сказителя:

– Сердце, однако, у меня было, это бесспорно. Я любила своего мужа, несомненно, так безудержно, что мне было невыносимо смотреть, как его гложет рак. Слышать, как он ночи напролет страдает и стонет от боли, словно еще при жизни стал призраком этого особняка. И тогда я решилась ему помочь. Из любви, Кост, я помогла ему уйти. Я думала, Гаэль, мой старший сын, сможет понять мой поступок, даже поддержать меня и пережить горе вместе со мной, но я ошибалась. В его глазах я оказалась единственной виновницей, будто никакого рака и не было. Для Гаэля стала невыносима жизнь здесь, поэтому он сбежал, дав два обещания. Первое – забыть меня навсегда, и второе – ничего не говорить младшему брату. Разумеется, эта милость была оказана не мне, а Люке. А я превратилась в ту пожилую даму, которую вы видите сейчас, чахнущую в своем кресле на колесах, неспособную самостоятельно передвигаться по дому, где сплошь лестницы и сады. Однако же я не ослепла.

Неуверенным движением она протянула руку через стол, с трудом ухватив ручку фарфорового чайника, из-под крышки которого вырвалось облачко пара. Рядом Кост заметил таблетницу, несколько распотрошенных коробочек с лекарствами и два пустых алюминиевых блистера.

– Чаю, капитан?

Несмотря на то что пистолет продолжал давить ему в затылок, Кост рискнул отказаться:

– Лучше бы кофе, и с сахаром, а не со снотворным.

Марго рассмеялась, благодарная ему за непредвиденную шутку.

– Ничего не бойтесь, пейте.

Он поднес чашку к губам и отхлебнул обжигающий напиток.

– Вот видите, вас не потянуло в сон. Так на чем я остановилась?

Чтобы ответить, ему пришлось сначала проглотить чай.

– Вы говорили, что от вас не укрылись некоторые вещи.

– Да, верно. Я, впрочем, полагаю, что он и не пытался их скрыть. Хотя моя личная аптечка ни в чем не уступает аптечке психиатрической лечебницы, его регулярные посещения были очевидны. А также исчезновение коллекционного пистолета, немецкого, название которого я все время забываю.

– Того, что приставлен к моей голове?

– Точно. Решительно, вы разумный человек. Брис, будьте любезны?

Поначалу растерявшись от этого вежливого приказания, «человек на всё», обернувшийся телохранителем, послушно продемонстрировал Косту оружие.

– «Люгер P08», – заключил полицейский, прежде чем оружие вернулось на прежнее место.

– В самом деле, это название мне что-то говорит. Вы еще и хороший профессионал, мой друг. Мне так жаль, что все это…

Прежде чем продолжать, она вновь предложила ему отпить чаю.

– Итак, я беспокоилась из-за всех этих событий, друг с другом не связанных, но достаточно тревожных. Затем от друзей покойного мужа, не забытого в различных министерствах, я узнала, что Люка подолгу отсутствует на рабочем месте. Вообразите, он больше месяца не показывался в Министерстве финансов. Когда он начал пользоваться давно стоящим в гараже старым «лендровером» и пропали ключи от нашего деревенского дома, мне стало ясно, что Люка что-то задумал. Остальное мне подсказали газеты.

– И вы ничего не сделали?

– Симон Бекриш, наш частный детектив, исчез. Что же мне было делать? Противостоять сыну на своих стеклянных ногах? Попросить Бриса запереть его на чердаке? Вызвать полицию? Ради своей семьи я оставила приемную дочь в яме без… без имени, разумеется. Ведь не думаете же вы, что я стала бы рисковать из-за смерти каких-то отбросов общества?

Кост кивнул на усеивающие стол коробки и упаковки из-под лекарств:

– Итак, вы позволили ему дойти до конца, а затем и ему тоже помогли уйти?

– Может быть, это и не рак, но Люка болен. Скажу в свою защиту – не то чтобы для меня это было важно, – он прекрасно справился сам. – С полуулыбкой, будто приклеенной к губам, она снова перевела взгляд на Бриса. – Не будете ли вы так любезны перестать угрожать нашему гостю и положить пистолет на стол?

Тот повиновался. Кост без особой спешки взял пистолет, вынул обойму, положил ее в карман, проверил, нет ли патрона в стволе, и вернул оружие на то же самое место.

– Можно его увидеть?

Мадам Сультье взглянула на часы:

– Несомненно, Брис вас проводит.

* * *

Они бесшумно поднялись по широкой центральной лестнице. Дверь была приоткрыта. На кровати, на безукоризненно расправленных покрывалах лежал молодой мужчина: ноги вместе, руки вдоль тела, голова на подушке, покрытой пятнами рвоты.

С Люкой Кост встретился в первый раз.

Должно быть, в левой руке тот держал пригласительный билет, а потом уронил, и тот остался рядом с бедром. Кост опустился на колени у кровати и уголком простыни осторожно его взял. На бристольском картоне была выгравирована сегодняшняя дата. Люка был не только хорошо осведомлен. Он был приглашен.

Как это часто бывает, коварство человеческих поступков не читается по лицу, и лицо Люки, еще детское, теперь казалось спокойным, безобидным. Он ушел, унеся с собой часть истории, которую Косту было дано лишь попытаться угадать. Могло ли так случиться, что на одной из этих вечеринок Люка встретил Камиллу? Что под защитой масок свершилось непоправимое? Невыносимое чувство вины, заглушить которое могло только самоубийство в этом доме,