Отпечатки. Дети окраин - Антон Вадимович Мамон
— Клим, соберитесь. Иначе потом себе этого не простите. Я знаю, как это происходит. Вижу каждый день.
— Простите. Скоро буду, — Клим бросил трубку, закрыл лицо руками и бессмысленно закричал.
Разогнавшись почти до сотни километров в час, бывший опер мчал в сторону больницы. Дворники с трудом успевали размазывать кашу, в которую превращался мокрый снег на лобовом стекле. Бросив автомобиль у ворот, Вавилов побежал в сторону центрального входа. Пост охраны, два лестничных пролета наверх, стальные двери с крошечным окошком… В памяти оставались фрагменты, случайные включения, но бóльшая часть действий производилась на автомате. Вероятно, оно и к лучшему. Только так и можно было расслабить его измученный потрясениями мозг.
— Здравствуйте, Клим, — раздался вкрадчивый женский голос за спиной.
— Здравствуйте. Где она? — Вавилов переминался с ноги на ногу в ожидании ответа.
— Идем, — сдержанно кивнула Надежда.
Переместившись в палату, они подошли к койке. Девушка, сплошь окутанная трубками, выглядела неестественно бледной и худой. В ней с трудом угадывалась та самая дерзкая Полина, с ее черными, как деготь, глазами и живой очаровательной улыбкой. Душа в этом хрупком, затянутом в бинты теле, держалась на последней ниточке. И чтобы это понять, не требовалось медицинское образование.
— Поля… — Клим нежно коснулся костлявого предплечья. — Я знаю, ты слышишь.
Надя смущенно отвернулась и поспешила отойти в сторону, чтобы не мешать разговору. Вавилов тем временем продолжал:
— Все вокруг рушится. Все уходят. И знаешь, я почти смирился с этим. Я отпускаю все, что имел и любил когда-то. Но только не тебя. Прошу, вернись. Ты мне очень нужна. Очень! Я страшно скучаю…
Пульс девушки не изменился. Все те же пятьдесят ударов в минуту. Пятьдесят слабых, неуверенных толчков, которые выдавала мышца в исполосованной ножом груди. Только эти усилия не позволяли смерти принять бедняжку в свои объятия. Клим старался не думать о том, чем для Макаровой кончится эта ночь. И даже следующий час. Он просто наклонился и осторожно коснулся губами холодного лба.
— Возвращайся ко мне, прошу, — прошептал Вавилов и тихонько заплакал.
— Клим, идем, — врач тронула содрогающееся плечо.
Он кивнул и на подкашивающихся ногах поплелся к выходу. Надя проводила его до лестницы и, не поднимая глаз, заверила: она сделает все, что в ее силах, лишь бы вытащить Полину с того света. Вавилов изобразил улыбку и неожиданно начал:
— Я ведь хорошо вас помню. И тот вечер тоже — по минутам, хоть и не признался в прошлый раз.
— Правда? — Надежда невольно затаила дыхание.
— Только повод у этого не самый лучший. Мне едва хватило сил, чтобы сдержаться и не покалечить вашего, кхм, супружника. Тогда я впервые ощутил такую ярость, перед которой бессилен даже страх. Будто стал другим человеком. Хотя нет, не человеком, — желваки несколько раз налились на исхудавшем лице. — Зверем…
— И все же вам удалось. Вы не сорвались.
— Это была отсрочка. Сорвался.
— Когда?
— Арсений Фомин. Он тоже тут, в одной из палат. Слышали о нем?
— Да. Тяжелый пациент, а вы его откуда знаете? — Надежда поморщила лоб.
— Его нынешнее состояние — моих рук дело. Буквально. Так что не торопитесь причислять меня к лику святых. Я ничуть не лучше вашего бывшего. Такой же гребаный монстр.
— Неправда, — грозно отозвалась врач. — Даже в мыслях не приравнивайте себя к этой сволочи. Не знаю, что толкнуло вас на тот шаг, но верю, вы хороший человек. Вижу это собственными глазами!
Вавилов попытался уйти, но в последний момент обернулся. Облизав пересохшие губы, он выдал почти беззвучно:
— Пообещаете мне кое-что?
— Конечно, — Надежда часто захлопала глазами. — Что угодно.
— Передайте Полине, когда она очнется, что я… э-э-э… — Вавилов поперхнулся словами. — Что я любил ее. Искренне.
— Скажете ей это лично.
— Дай-то бог…
Клим пожал плечами и зашагал вниз по ступеням. Он чувствовал, вернее, знал наверняка, что Ангел Отмщения уже пометил его лоб могильной грязью. И в преддверии неотвратимого конца испытывал лишь одно: смелость висельника, который уже поднялся на эшафот, а значит, больше никого и ничего не боится…
*
*
*
То, чего Влад опасался больше всего, произошло внезапно. И в то же время это казалось вполне ожидаемым. Проклятая бессонница, одна из самых страшных пыток в жизни Светлова, началась в тот же вечер, когда он впервые решил обойтись без бутылочки любимого пива перед сном. Привычный режим сломался, а с ним накренилось и рухнуло что-то более фундаментальное. Механизм сна, работу которого мы не осознаём и не контролируем, дал сбой. Серьезный, непоправимый. Такой, что запустил цепную реакцию по всему организму.
Неделей позже Влад всерьез задумался над тем, чтобы вернуться к своему незатейливому ритуалу. И причина тому — не усталость и даже не болезненная тяга, от которой становилось дурно физически. Он попросту испугался последствий. Ведь в его теле не осталось ни одной здоровой косточки. Будто все болезни мира обрушились на него карой за годы во хмеле и теперь убивали его планомерно.
Так Светлов впервые услышал о синдроме отмены. Болезненном состоянии, что становится одним из самых жутких испытаний на пути к избавлению от зависимости. С виду безобидная норма — выпивать бутылку-другую стаута перед сном по будням и ни в чем себе не отказывать по выходным — привела к серьезным последствиям, масштабы которых раскрывались следующие несколько лет. Сон оказался первым в списке множества потерь иного толка: аппетит, вес, хорошее настроение, витальность, интерес к жизни и даже творческий запал… Все это сгинуло вмиг, стоило дать своим демонам бой.
Светлов знал: существуют особые пилюли, способные поправить его состояние. Но менять одну зависимость на другую не входило в его планы. Все, что оставалось, — терпеть и по крупице возвращать потерянное в алкогольном угаре длиною в десять лет. Задача стояла не из легких, но Влад преуспел. Наладил трещавший по швам брак. Стал продуктивнее. Приучил себя к регулярным вылазкам в бассейн и спортивный зал. И даже вернул в жизнь алкоголь. В разумных количествах, осознанно. Не в качестве привычки, «болеутоляющего» или «снотворного». А как атрибут приятного вечера. Другими словами, воплотил в жизни фактически невозможное: одолел каждую из своих бед, полностью освободился…
И только бессонница держалась до последнего. Как наказание за былые грехи. Как последствие бездумной юности, не знавшей границ и лимитов. Как суровое напоминание о том,