Молчаливый мальчик - Эндрю Тэйлор
– А почему я?
– Потому что для вас будет совершенно естественно заглянуть на Грин-стрит. Ведь вы уже свели знакомство с миссис Уэст в Норбери, и она даже любезно предложила вам воспользоваться ее фаэтоном. И если вы ее навестите, это будет вполне уместным знаком внимания. В любом случае, скорее всего, вы встретите там графа и месье Фурнье, поскольку им здесь больше некуда податься. Уверен, они будут обедать у миссис Уэст, да и ужинать тоже.
– А может, будет лучше, если визит нанесете вы или мистер Малборн?
– Нет. Если эту даму навещу я или даже отправлю туда от своего имени Малборна, это придаст визиту совершенно иную окраску. Визит примет слишком официальный характер. – Рэмптон хрустнул костяшками пальцев. – И даже более того, сэр. Если вы правы и Огдена убил Чарльз…
– Ни один судья в стране не осудит его за это.
– Быть может, и нет. Однако нельзя забывать о том, что пойдут слухи. Какое испытание для несчастного мальчика! А ведь он, бедняга, и так натерпелся. Нет, пока мы не будем знать больше, это еще одна причина соблюдать величайшую секретность.
Секунду-другую они шли молча. Сэвилл чувствовал, что Рэмптон ждет продолжения разговора хотя бы для того, чтобы получить возможность сказать то, что он собирался сказать. Однако Сэвилл хорошо знал цену молчанию.
– Есть еще одна трудность, – наконец произнес Рэмптон. – Не исключено, что граф вообще не имеет никакого отношения к похищению Чарльза. Нам неизвестно, зачем похитили мальчика. Может, он кому-то понадобился? А может, он что-то знает, что бы там ни было? – Сделав паузу, Рэмптон добавил: – Чарльз был в Париже со своей матерью. Он был в доме, когда ее убили.
– Ну и что?
– Французы считали ее британской шпионкой, – словно размышляя вслух, медленно произнес Рэмптон.
– Вы утверждали, что это не так.
– Насколько мне известно. Впрочем, я тоже не знаю всего. – Рэмптон направился вперед по северному берегу канала. – Она могла работать на нас, или на королевских особ, или вообще на кого угодно. Если бы ее арестовали, власти наверняка вырвали бы у нее признание. А потом организовали бы показательный процесс, о котором узнал бы весь мир. Возможно, кто-то хотел этому помешать.
– Сэр, чего ради кому-то из наших идти на такое преступление? Мы пока не находимся в состоянии войны с Францией. Наше посольство могло легко снабдить ее новым паспортом, чтобы она спокойно покинула страну.
Рэмптон закашлялся и высморкался, после чего произнес, тщательно взвешивая каждое слово:
– Все могло быть не столь однозначно. Августе были не слишком рады в нашем посольстве. И даже если откинуть возможность, что она передавала разведывательную информацию, не слишком трудно представить себе обстоятельства, способные сделать ее источником серьезных неудобств, например, для британского правительства или для связанных с ним частных лиц.
– Я не совсем понимаю, о чем вы.
– Августа была весьма привлекательной женщиной. – Пока они не дошли до конца канала со стороны церемониального поля военных парадов, Рэмптон больше не проронил ни слова и только затем продолжил: – И она не отличалась особой щепетильностью, если речь шла о ее комфорте. Впрочем, вы и сами это отлично помните. А что, если она нашла себе другого любовника, возможно, для получения разведывательной информации, и попыталась его шантажировать?
Глава 48
У Сэвилла было часа два свободного времени до визита на Грин-стрит. Чтобы убить время, он вполне мог прогуляться по Стрэнду или заняться чем-либо другим.
А что еще оставалось? Ему нечего было делать ни на Найтингейл-лейн, ни на Литл-Касл-стрит. Прямо сейчас Лиззи вряд ли ему обрадуется, если только он не принесет новостей о Чарльзе или не объявит, что собирается открыть дом, не дожидаясь возвращения тетушки. Лиззи вела себя как глупая маленькая девочка, сказал он себе с изрядной долей суровости, хотя где-то в глубине души понимал, что как отец провалил свою миссию морального наставника. И разве он вправе в чем-то упрекать свою дочь, единственная вина которой – желание заботиться об отце и брате?
Ведь реальный мотив Сэвилла, точно нижняя часть айсберга, лежал где-то глубоко, скрываясь под поверхностными течениями мыслей. Сэвилл чувствовал себя виноватым. Как ни абсурдно, но да. Иррационально. Совершенно необъяснимо. И тем не менее все обстояло именно так. Он казнил себя за то, что не смог сообщить миссис Огден о смерти сына, бездыханное тело которого лежало в лодочном сарае на берегу Темзы. Именно это и влекло Сэвилла в сторону Стрэнда.
Сэвилл пытался уговорить себя, что оставить бедную женщину в неведении – своего рода акт милосердия, ибо для нее надежда соединиться с сыном была гораздо лучше осознания того, что он умер. Однако в глубине души Сэвилл понимал, что стремление скрыть от миссис Огден факт смерти Ричарда являлось проявлением трусости и низости, тогда как желание открыть ей глаза стало бы разве что демонстрацией глупости, поскольку горькая правда, если и причинила бы несчастной матери страдания прямо сейчас, наверняка избавила бы ее от душевных мук в долгосрочной перспективе.
В районе Чаринг-Кросс было многолюдно. Продолжая вести тяжелую внутреннюю борьбу, Сэвилл протиснулся сквозь толпу и оказался на Стрэнде. Прохожие, словно догадываясь о движущем им нетерпении, расступались, когда видели выражение его лица. Именно в этот момент душевного раздрая Сэвилл понял, что его губы шевелятся и он во всеуслышание ведет диалог с самим собой.
Свернув в «Британскую библиотеку» мистера Белла, Сэвилл, как и в первый раз, купил дневной билет, позволявший просматривать книги и журналы. Если верить часам в холле, до четырех часов дня оставалось десять минут. Он прошел по главной галерее, взял последний номер журнала «Байстэндер» и занял место, с которого хорошо просматривался холл.
Быть может, она сегодня и не придет, думал Сэвилл.
Минутная стрелка часов над конторкой клерка достигла часовой отметки и двинулась дальше. Прошло пять минут, десять, пятнадцать.
И с каждой прошедшей минутой в душе Сэвилла все сильнее разгоралась надежда. Миссис Огден говорила, что ходит в библиотеку бóльшую часть дней недели, а значит, не ежедневно и не обязательно в четыре часа дня. Быть может, она