Жизнь на грани фола - Александр Рыжов
Тут иглой кольнула мысль: а не настала ли пора уйти из команды? «Аврора» в стыках доказала, что способна играть без него. Да, было тяжко, но выиграли же. Со временем появятся новые лидеры, выберут нового капитана… вон того же Шкута — чем он хуже?.. Может быть, от этого всем только лучше станет. Незаменимых, как известно, нет. А обновление состава часто на пользу идет.
Первая мысль потянула за собой вторую. Не из команды надо уходить, а из хоккея вообще. Он уже раз пытался так сделать, но обстоятельства заставили передумать. А сейчас надо решать бесповоротно. Ничего ему в большом спорте не светит. Если и есть у него способности, то их напрочь губит неумение владеть собой. Треклятая вспыльчивость, «багровая ярость», будь они неладны… И бесполезно давать зароки — все равно сорвется. Захлестнет горячка боя, и не остановят ни воля, ни разум. А жить с постоянным осознанием того, что команда в любую минуту может из-за него пострадать — увольте!
Прокрутил это все в голове, и легче стало. Определенность всегда хороша. Это как фундамент, который не уйдет из-под ног и с которого удобно сделать следующий шаг в выбранном направлении. Вот только надо бы с Юлей посоветоваться, поставить ее в известность, прежде чем действовать. Коли они живут семьей, то и судьбоносные решения должны принимать сообща.
В тот же вечер за ужином он известил ее, что уходит из «Авроры».
— Правда? — Она пытливо посмотрела на него. — Ты серьезно?
— Да, — ответил он тоном, не допускавшим возражений. Но все же дал ей возможность подискутировать: — А ты считаешь, что это неправильно?
— Почему? Я с тобой согласна. Нечего тебе там делать. Ты давно уже из этого колхоза вырос.
Алексей озадаченно примолк. Он-то ждал, что Юля попросит его повременить, хорошенько все взвесить, не торопиться. Напомнит, как превозносили «Аврору» в прессе после зимней победы в Давосе, скажет, что еще чуть-чуть, и он станет хоккейной звездой. А она вместо этого так просто с ним согласилась. К чему-то и колхоз сюда пристегнула. «Аврора», положим, победами не блещет, но зачем же так?..
— Нет, они классные парни, — заступился он за партнеров, — но не получается у нас вместе. Не вписываюсь я.
И опять она не стала перечить.
— Ты прав. Невелика честь — вечно в хвосте плестись. Смотри вперед, расти над собой.
Что-то было в ее речах шаблонное, из газетных лозунгов. Иронизирует?
— Я не буду больше играть в хоккей, — прибавил Касаткин веско, чтобы Юля не подумала, будто он шутит. — Хочу снова на юрфак поступать. За месяц с лишним успею к экзаменам подготовиться.
— На юрфак? — переспросила она. — А не поздно? В твоем возрасте обычно уже диплом получают.
— Не такой я и старый! — проговорил он с жаром, точно обрадовался, что она в чем-то усомнилась. — Засяду за учебники, буду стараться. Помнишь, ты сама говорила, что человеку нужна достойная профессия. Устроюсь в милицию или в прокуратуру — разве не достойно?
Юля положила себе в тарелку еще ложку капустного салата (следила за фигурой, на ночь ела овощи, ничего мясного) и одарила Алексея поцелуем в щеку.
— Тебе виднее. Делай, как решил, я не против.
Утром Касаткин написал заявление и отнес его в спорткомплекс, по месту своего официального трудоустройства. В отделе кадров заявление приняли, но предупредили: поскольку он является игроком «Авроры», команды, подчиненной Балтфлоту, вопрос об увольнении придется согласовывать со штабными.
Алексея такой подход обеспокоил. С командующим флотом вице-адмиралом Посовым он был знаком лично — тот после триумфа «Авроры» на Кубке Шпенглера пригласил тренера Клочкова и ведущее звено к себе в кабинет, поздравил, вручил грамоты и памятные подарки — наручные часы с гравировкой. А к Касаткину проявил особый интерес, знал, что тот фактически вытащил команду в тяжелейшем финале с чехами, реализовал решающий буллит и вообще был главным двигателем «Авроры». Вице-адмирал славился наблюдательностью, хорошей памятью и, уж конечно, не позабыл о той встрече.
Касаткин настроился на трудный разговор — скорее всего, не с самим командующим, который находился сейчас в главном корпусе штаба в Калининграде, а с кем-то из его подчиненных. Будут отговаривать, упирать на патриотизм. Чего доброго, вытащат на переговоры Клочкова, станут пенять ему, что спровоцировал разлад внутри коллектива… Это будет совсем нехорошо. Николай Петрович, по слухам, из больницы выписался, но сидел на домашнем лечении, состояние все еще оставляло желать лучшего. Ни в коем случае нельзя его дергать.
Близился к завершению май. Касаткин корпел над книгами, готовясь к вступительным экзаменам в университет, но никак не мог сконцентрироваться на учебе. Отсутствие ответа на заявление не просто напрягало, а по-настоящему бесило. Сколько можно мурыжить! Пусть бы уже устроили разнос, всыпали по первое число — это не было бы так утомительно, как затянувшееся ожидание.
Но вот однажды в квартире Юли, где он в тот момент был один и в сотый раз перечитывал комментарии к Соборному Уложению царя Алексея Михайловича, раздался телефонный звонок.
— Касаткин Алексей Юрьевич? — вопросил строгий женский голос.
— Я…
— Вас вызывают в Адмиралтейство. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль.
Четко и по-военному безапелляционно. Не поинтересовались даже, есть ли у него какие-то планы и устраивает ли его время приема. Оно и ясно: выдергивают на самый верх, а там привыкли повелевать. Есть приказ — обязан явиться.
Касаткин испытал лихорадочное волнение. Через пару часов решится его судьба. Если отпустят, он повернет жизнь в новое русло, станет другим человеком, уважаемым, полезным для общества. И больше никто не будет за него краснеть.
В здании Главного Адмиралтейства на берегу Невы располагался штаб Краснознаменной Ленинградской военно-морской базы, одного из основных подразделений Балтфлота. К классическому дому со шпилем и корабликом, известному всем жителям города и туристам, Касаткин подошел за двадцать минут до назначенного срока. Не любил опаздывать. В приемной его продержали недолго, провели в кабинет командира базы Аркадия Петровича Павловского, легендарного подводника, Героя Советского Союза, который в шестидесятые годы восхитил весь мир, пройдя на субмарине полторы тысячи миль под арктическими льдами.
Кроме Павловского в кабинете находился еще один человек — высокий, за метр восемьдесят, плотный