Фактор Лилит - Джин Пайва

Бри Собоул слушала и замечала, потому что это она делала лучше всего. Она работала медицинской сестрой в отделении интенсивной терапии, наблюдая за малейшими изменениями в состоянии пациентов в долгие часы ночных дежурств. И делала это хорошо. Так хорошо, что на ее рапорты о постоянных переработках начальство не обращало внимания. Днем, говорили ей, уследить за пациентом легко. Вокруг доктора, бодрые нянечки. Бри нужна по ночам, когда этаж пустеет, а внимания в отделении требуется больше. Конечно, доктора всегда можно вызвать звонком, но ее знания и опыт позволяли оказать неотложную помощь до его появления. Несмотря на дополнительную плату, Бри тосковала по нормальной работе, работе в дневное время, и свободных вечерах и ночах.

Возвращение домой по утреннему холодку и свежести было единственным достоинством ночных дежурств, но вряд ли дело того стоило. Она могла бы с большим удовольствием по утрам пешком идти на дежурство, а не возвращаться с него. И так оно и будет начиная со следующей недели. В больнице поначалу не хотели ее отпускать, но потом начальница поняла, что уговоры бесполезны, и попыталась воззвать к ее «призванию», что вызвало у Бри только усмешку.

Уверенно и спокойно Бри, стоявшая в своей крахмальной форме, отсекла обвинения в дезертирстве.

– Мое призвание – это моя работа, моя семья и мое ремесло. Сейчас все, на что меня хватает, – это уход за больными. У Вонов мне достанет времени на все.

– Воны – величайшая ошибка вашей жизни. – Начальница почти выплюнула злые слова, нарушив неписаный врачебный кодекс, запрещавший любые пересуды о коллегах. – Эта доктор Кроуфорд – весьма странная молодая дама. Даже не обмолвилась, что не собирается переходить на фамилию мужа. С ней вообще что-то не так, и дело тут не в медицине.

Бри изготовилась к обороне.

– Просто доктор Кроуфорд – необычайно чуткая женщина. Уверяю вас, я сразу же чувствую, если что-то не так.

Кроме того, проще остаться с девичьей фамилией, чем писать на табличке над дверью «Доктор Вон» два раза.

Резко захлопнув папку с личным делом Бри, начальница дала знать, что финальное интервью окончено.

– Сами увидите. Вы просто не знаете, что о ней говорят в коридорах. А что касается работы, за которую вы беретесь, понятия не имела, что сама профессия для вас так важна. Но если вы уж решили в это влезть, по крайней мере будьте настороже.

Теперь, когда ее службы в больнице оставалось всего два дня, она чувствовала возбуждение от начала нового этапа в жизни. Сегодня она отоспится вволю и попозже днем пойдет взглянуть, как там Элиза и Джефф продвинулись с подготовкой приемной. Не только мысль о последних рабочих днях действовала возбуждающе, но и дорога домой. Начиная со среды она окунется в работу, помогая готовиться к приему первых пациентов в следующий понедельник.

Ей предстояла душераздирающая борьба за собственную частную практику вместо относительно размеренной работы в госпитале – и все же решение Бри было обдуманным и взвешенным. Ведение историй болезни в офисе вместо восьмичасового бдения у кроватей тяжелобольных – это раз; помощь пациентам, еще ходячим, а не впавшим в коматозное состояние, – это два; и три – самое существенное – возможность иметь свою личную жизнь.

Сворачивая на восток к своему кварталу, Бри с удовольствием вдохнула свежий воздух. Несмотря на усталость – неизбежную, стоило ей надеть свою белую форму, – она с удовольствием думала о близкой свободе. Белый цвет отражает энергию. Дома она скользнет в свой полуночно-синий халат, символ ремесла; темный цвет впитает энергию и подкрепит ее истощившиеся ресурсы. Белый цвет, подходящий только для похорон, считается обязательным для медиков; Бри давно поняла, как важно отражать энергию пациента; большинство ее подопечных нуждалось в каждой частице силы, остававшейся в подточенном болезнью организме.

Шум и возня в аллее прервали умиротворенные размышления Бри. Тревога! Ее инстинкт включился автоматически, она замедлила шаг, стараясь определить направление, откуда поступил сигнал, и двинулась к источнику раздражения. Оказавшись у захламленного прохода, она вгляделась в глубину. Настоящий тупик – ни дверей, ни окон, и единственный вход, не считая того, что с улицы закрыт решетчатой оградой.

Перед решеткой два юных охламона пинали мальчишку помладше. Их визгливые выкрики громко отдавались в узком проходе.

– Тебе было сказано не распускать язык, задница! – завопил высокий подросток упавшему. – Мы по уши увязли, но ты знаешь, кому достанется первому!

Второй подросток ловко пнул упавшего в грудь.

– Разговорчики вредны для твоего здоровья, вонючка, – пронзительным, срывающимся голосом выкрикнул он. – Ты настучал на нас, а теперь мы настучим тебе по голове.

Он рассмеялся, в восторге от собственной остроты, и ногой ударил упавшего в подбородок. Кровь брызнула изо рта мальчишки, слезы поползли по его щекам. Он свернулся в позе эмбриона, защищая голову.

– Настучим сначала мы, – повторил мучитель, отхлебнув из маленькой бутылочки, завернутой в коричневый бумажный пакет.

– Прекрати! – крикнула Бри, не в силах сдержать свой гнев. – Оставь его в покое, а то…

Высокий юнец крутанулся на каблуках и прищурился, разглядывая одинокую женскую фигурку в конце аллеи.

– А то – что, леди? – издевательски протянул он, чувствуя в крови ток уличной бравады и алкоголя. – Вы или кто другой нас остановит?

Второй хулиган, у которого ботинок был измазан в крови, злобно ухмыльнулся. Подростки переглянулись и снова уставились на Бри: женщина, медсестра, с сумкой, одна; может, в сумке лекарства, но наверняка – деньги. Без единого слова, мысленно выстроив план нападения, они двинулись к Бри. Мальчишка в окровавленном ботинке на секунду замешкался, чтобы отбросить пустую бутылку, целя в упавшего.

– Остановитесь, – повторила Бри – предостережение, ясное для каждого, имеющего уши.

Но они не собирались останавливаться. Они медленно подбирались к намеченной жертве.

– Сейчас же остановитесь, – повторила она, выставив перед собой руку.

Подростки продолжали подходить к ней. Единственным звуком, нарушившим тишину, был щелчок открытого ножа. Намерения хулиганов вибрировали в воздухе – плотное, почти осязаемое излучение извращенной ненависти ко всему и всякому.

Сделав глубокий вдох, Бри поймала волну их ярости и удержала, связала встречной волной своего страха. Вспышка горечи, направленная не против подростков – против того, что они делали, спасла и оградила ее; одновременно излучение животной злобы, исходившее от мальчишек, сконденсировалось в сгусток отрицательной энергии. Искорка смеха зажглась в глазах Бри, наблюдавшей, как растет разрушительная сила