Дневник с признанием в убийстве - Людмила Мартова
Во взгляде Алины Стрельниковой опять читалось уважение. Словно она то и дело устраивала внучке очередную проверку. И очередную та прошла.
— Откуда это? — спросила она, помедлив.
— Чехов, «Устрицы». Это рассказ, опубликованный еще под псевдонимом Антоша Чехонте.
— Ух, ты, — пробормотал Артем Басицкий. — А я про гурьевскую кашу только в «Двух капитанах» Каверина помню. Там Саня Григорьев получил письмо от Кати, которая назначала ему встречу, и так воодушевился, что поклонился на лестнице ненавистному учителю и отдал приятелю за обедом свою порцию этой самой каши. Но наизусть процитировать не могу.
— Это место в «Двух капитанах» я тоже помню, — кивнула Маша. — Но ни в одном из литературных произведений не упоминалась, что эта каша манная. А что касается точности цитирования, так я библиотекарь, книги — моя жизнь. А вы кем работаете?
— Я? Историк музыки. Профессор. Преподаю в консерватории.
— Ух ты, — невольно повторила его междометие Маша.
— Как странно, — прервал разговор громкий, чуть надтреснутый голос Александра Александровича. — Это так странно, Алина, что ты сегодня впервые за тридцать лет собрала нас именно в таком составе.
— Опомнись, Саша, — запротестовала Виктория, оскалившись. — Ты же еще не совсем впал в маразм. Алина всегда собирает нас именно в таком составе. И мы все были здесь не далее как в октябре, когда отмечали ее восьмидесятилетие.
— Не о том говоришь. — Александр Александрович поморщился. — В маразм я не впал и про юбилей помню. Я понимаю, что тебя раздражает моя старческая немощь, но так бывает, моя дорогая. Если ты в двадцать лет выходишь замуж за именитого режиссера, разменявшего шестой десяток, то через тридцать два года неизменно получаешь старую развалину. Конечно, был шанс, что ты с почестями похоронишь меня гораздо раньше и будешь изображать убитую горем вдову с присущим тебе изяществом. Но тебе не повезло так, как Алине. Прости, что я все еще жив.
Стрельникова попыталась возразить, но Александр Александрович пресек ее возглас движением руки, и она послушно замолчала — привыкла слушаться режиссера.
— Я не о том, — продолжил он. — Сегодня старый Новый год. Именно его мы отмечали тридцать лет назад в тот вечер, когда убили Антона. И с тех пор мы ни разу не собирались здесь по этому поводу.
Вдребезги разлетелся лафитник, в который Галина Ивановна доливала клюквенную настойку и не удержала, уронила на пол. В гостиной повисла тишина, гнетущая и тревожная. Маша просто физически ощущала эту тревогу, да что там, настоящий липкий страх, который исходил от кого-то в этой комнате. Упоминание о старой трагедии вывело одного из гостей из равновесия. Или не одного? На лице Полины Григорьевны и ее внука читалась легкое недоумение, на лице Виктории досада, Клары — паника, ее мужа Костика — серьезное недовольство. Лицо Викентия Аполлинарьевича превратилось в безликую маску, а в глазах Алтынгуль Мураталиевой стояли слезы.
И кто же был это самый неизвестный Маше Антон, простое упоминание которого вызвало такую реакцию у собравшихся? И кто его убил? И за что? Маша повернула голову, посмотрела на бабушку и вздрогнула. На лице Алины Стрельниковой читалось торжество, глаза ее горели, словно происходящее являлось частью какого-то адского плана, задуманного ею. И только что этот план сработал.
— Саша, я просто подумала, что тридцать лет — достаточный срок для того, чтобы, наконец, отпустить прошлое, — проговорила она. — Да еще и Маша приехала. Традиция вместе отмечать старый Новый год была хороша, и мне захотелось возродить ее, пусть и ненадолго. В конце концов, большинство из нас настолько стары, что трудно загадать, сколько еще таких праздников нам осталось.
— Не дождетесь, — проворчал режиссер, сложил дулю и потряс ею перед всеми собравшимися, а потом отдельно поднес ее к самому носу своей жены. — Слышишь, Викуся, даже не надейся, что я тебя освобожу.
— Я не сомневаюсь, что мне придется испить свою чашу до дна, — огрызнулась Виктория.
Все словно отмерли, задвигались, заговорили невпопад. Галина Ивановна принесла веник, начала заметать осколки и затирать красную, словно кровавую, лужу на паркете.
Вечер закончился в половине одиннадцатого, наступления полуночи решили не ждать, и до самого ухода гостей Антона, вызвавшего неслабый переполох, больше никто не вспоминал.
Глава четвертая
С торжественного приема в ее честь прошла уже неделя, а Маша никак не могла забыть странный момент, связанный с упоминанием какого-то Антона. Ее не оставляла внутренняя уверенность, что случившееся тридцать лет назад имеет непосредственное отношение к ней самой.
Откуда взялась эта уверенность, Маша понятия не имела. Тридцать лет назад ей было четыре года, но именно тогда, незадолго перед старым Новым годом, ее отец уехал в Санкт-Петербург и не вернулся к ним с мамой. Может, это быть связано с совершенным в бабушкиной квартире убийством? Но как?
Всю неделю Маша напряженно размышляла, как же ей выяснить, что именно тогда произошло. Спросить бабушку? Так Алина Стрельникова — не женщина, а кремень, если не захочет говорить, то ни за что не скажет. Выспросить у Галины Ивановны? Так та вряд ли тридцать лет назад уже работала в доме актрисы. Слишком молода была. И все же, если не решиться и не спросить, то так ничего и не узнаешь.
Маша решила зайти издалека. За неделю пребывания в Питере она нашла работу, причем совсем недалеко от дома. Библиотека имени Льва Толстого располагалась на шестой линии Васильевского острова. Приступить к работе Маша планировала со второго февраля, которое выпадало на понедельник. Пока же она, пользуясь получившимся отпуском и ослабившимися морозами, охотно гуляла по городу, составляя такие маршруты, чтобы и достопримечательности осмотреть, и в музеях побывать.
Сегодня у нее по плану была открывшаяся в Манеже выставка, посвященная Бенуа, но Маша спланировала день так, чтобы дождаться Галину Ивановну, которая появлялась в квартире Стрельниковых каждое утро ровно в десять. Расписание домработницы за неделю она вы-учила наизусть. Приходя, та сначала пила кофе и обсуждала с Алиной
Ознакомительная версия. Доступно 14 из 72 стр.