Любимая кукла Тодда Эддерли - Алена Алексеевна Котова
Тодд Эддерли стоял у зеркала, наблюдая за тем, как Лиззи причесывала волосы. Сам он был уже готов и теперь суетливо поглядывал на карманные часы, с тревогой осознавая, что из-за медлительности его супруги они могли не успеть к нужному времени.
– Милый мой, – ласково сказала Лиззи, глядя на его отражение, – почему ты так беспокоишься? Уверяю тебя, мы успеем.
– Я надеюсь, – отозвался Тодд, не отводя взор от часов. – Но буду благодарен, если ты поторопишься.
Для Тодда было очень важно оказаться в церкви вовремя и выслушать проповедь от начала до конца. А после он планировал произнести молитву благодарности. Нельзя было сказать, что Тодд исправно посещал богослужения, и стороннему наблюдателю было бы неясно, почему он так отчаянно стремился в церковь, однако сам Тодд мог ответить на этот вопрос вполне легко: Лиззи оказалась чудом, которое, по его мнению, Бог создал специально для него. И мог ли он, Тодд Эддерли, принять этот дар как должное, совсем не поблагодарив своего Господа? Нет, не мог.
В глазах Лиззи промелькнул лукавый огонек, когда очередная шпилька оказалась в ее прическе.
– Ты, случайно, не знаешь, будет ли там доктор Вуд? – невинно проговорила она.
Выражение лица Тодда стало напряженным.
– Мне неизвестно, – ответил он сквозь плотно сжатые зубы. – И почему тебя это интересует?
Лиззи беззаботно пожала плечами, с удовольствием отмечая, как побагровело его лицо.
– Пожалуйста, не думай ни о чем плохом. Просто он очень образованный и интересный человек. Ты знаешь, беседы с ним очень увлекательны.
Тодд сжал кулаки и сомкнул губы еще плотнее. Лиззи победно ухмыльнулась внутри себя, сохраняя на лице невинное выражение. Она не преследовала никакой цели, доводя Тодда до ревности – нет, это было ей совсем ни к чему. Ей всего лишь нравилось наблюдать за тем, как отчаянно он боялся ее потерять. Однако всему нужно знать меру, и Лиззи давно научилась с точностью определять ту черту, которую нельзя было переходить.
– Не хочешь ли ты сказать, что… – Тодд замолк, подбирая слова.
Воспользовавшись этой паузой, Лиззи встала и, подойдя к нему вплотную, обвила руками его шею.
– Я хочу сказать, что уже готова, – улыбнулась она, поцеловав Тодда в щеку.
После этого невинного жеста Тодд успокоился. В этом прослеживалось что-то еще, что-то, кроме власти женщины, в которую он был влюблен. В каждом ее слове и движении – везде было что-то гипнотическое, словно она всякий раз требовала от него определенных действий и поведения, и он не мог противиться этому. Но самым ужасающим был тот факт, что Тодду нравилось подчиняться ей.
Праздность, гниль и грязь, заполнившие жителей Хэмворда без остатка, странным образом не были причиной пропускать богослужения. Каждое воскресенье церковь заполнялась людьми, желающими отмолить согрешения, совершенные за неделю, чтобы с чистой душой отправиться совершать новые. Здесь были самые разные люди: богатые и бедные, праведные и грешные, набожные вдовы и бесчестные блудницы – двери были открыты всем, ведь даже самый падший человек заслуживал быть прощенным.
Иезекииль тоскливо смотрел на скамейки, заполняющиеся людьми. «Нет, не каждый», – думал он. Епископ прожил достаточно, чтобы понять, что существуют грехи, от которых нельзя отмыться даже самыми искренними слезами. Сам он отплакал все, что должен был, уже очень давно и сомневался, что когда-нибудь сможет вновь упасть на колени и искренне раскаяться во всем – в этом не было смысла, потому что он прекрасно понимал, что не заслуживал прощения.
Возраст глубокими морщинами впитался в его сухое лицо, болезнь неустанно терзала тощее тело, а когда-то доброе сердце ожесточилось. Лишь одно осталось в Иезекииле неизменным: память, которая добросовестно хранила в себе каждую секунду долгих лет, прожитых епископом. Иезекииль ненавидел это. Он отчаянно хотел забыть многое, однако таков был его крест: каждый день просыпаться и засыпать вместе со всеми своими прегрешениями. «Это слишком тяжелая ноша, Отец мой, – обращался он к Богу. – Не всякий способен вынести». Однако каждый новый день напоминал ему о том, что он, Иезекииль, был способен.
Прихожане раздражали его. Иезекииль ненавидел тот факт, что любой из них имел шанс на спасение. Он завидовал им. Завидовал тому, что они, всего каких-то десять минут простояв на коленях, успокаивались и чувствовали себя безгрешными.
Епископ презирал почти каждого, кто входил в церковь. Вот миссис Парсон вновь просит его вместе с ней помолиться об умирающей дочери, никак не смирившись с тем, что дни ребенка давно сочтены. Вот прикрывшая лицо проститутка слезно просит прощения за прелюбодеяние, оправдываясь, что другого выхода у нее нет. Вот не протрезвевший Пинта завороженно глядит на распятие, пытаясь постичь какой-то смысл. Иезекииль знал о намерениях каждого из них, и все они были не новы. Он уже видел все то же самое сотни тысяч раз, и это успело изрядно ему наскучить.
Все, чего епископ действительно хотел, – это наконец-то ощутить покой, к которому он стремился так долго. Однако обо всех желаниях приходилось забывать, когда наступало время исполнять свой долг.
Когда часы показали десять часов утра, Иезекииль вышел к прихожанам и открыл Библию. Он сразу почувствовал что-то неладное, однако продолжил читать, старательно делая вид, что ничего не замечает. «Этого не может быть, – блуждали мысли в его голове, пока изо рта без запинки выходили давно заученные слова. – Это не ты, – продолжал думать епископ. – Это не можешь быть ты».
Его слушали все, но одна женщина ловила его слова с особым вниманием: так, словно они были любимой мелодией, которую она давно не слышала.
– Тебе нравится? – спросил ее муж, заметив неподдельный интерес супруги.
– Очень, – коротко ответила Лиззи, неотрывно глядя в глаза епископа.
Его хриплый голос был не просто ее любимым звуком – нет, он был для нее родным. Иезекииль напоминал ей о прошлой жизни, о которой сам предпочел бы забыть. Лиззи чувствовала его. Чувствовала каждую клеточку его души, а стуки его бьющегося в тревоге сердца отзывались в ее ушах так, словно это ее сердце колотилось.
Она цепко поймала взгляд епископа и не намеревалась отпускать его. «Чувствуй», – мысленно обратилась она к нему. И он чувствовал. Иезекииль ощущал ее душу куда сильнее, чем кого-либо еще. Чернее дегтя и грязнее хэмвордских луж, она была настолько сильной, что нависала над другими душами, перекрывая их целиком. Мрачная вязкая энергия заполнила весь зал и окутала епископа удушливой невидимой тенью. Сомнения не имели места – это была она.
Иезекииль не был слабым человеком – напротив, масштабы силы, живущей внутри него, были колоссальны. Однако эта женщина предстала перед ним так внезапно, что
Ознакомительная версия. Доступно 11 из 55 стр.