Катакомбы Парижа - Джереми Бейтс

Даниэль посмотрела на Паскаля, и тот кивнул.

— Ладно, — произнесла она. — Идем к ним. Только Ростбиф и Уилл на английском не говорят.

— Это почему же? — удивился я.

— Иностранцев в катакомбах не любят даже дружественно настроенные катафилы. Это ведь их мир, и они хотят по возможности сохранять его в тайне. И если услышат английскую речь, сразу распознают в вас иностранцев.

— И? — допытывался я.

— И ничего. Но лучше соблюдать осторожность.

— Только не бойся, — бросил мне Паскаль.

Я смерил его взглядом, и он живо отвернулся. Мы шеренгой двинулись к катафилам. Роб оказался прав: их было трое. Парни стояли у зева железнодорожного туннеля, громко переговариваясь и смеясь.

Заметив нас, однако, они тут же умолкли.

— Салют! — поприветствовал их Паскаль и завязал беседу с одним из тройки.

Все они были одеты одинаково — сапоги, синий комбинезон и белые перчатки. Возраст варьировался от двадцати пяти до сорока. Рядом с ними лежала пара сдвоенных кислородных баллонов, ласты и еще какое-то дайверское снаряжение.

Паскаль заговорил с самым старшим из группы. Дядя отличался унылой физиономией с глазами-бусинками и обвислыми щеками, словно у какого-нибудь банковского служащего. Засаленные черные волосы, точно посередине разделенные пробором, придавали ему эдакий диккенсовский видок. Голос у него был хриплый и срывающийся, чуть ли не раздраженный.

Двое других как будто дополняли друг друга, настолько они были противоположны. Один был низкий, прямо как Роб, только очень худой. Лицо его было сплошь усеяно прыщами, и он как будто нервничал, неподвижно уставившись в землю под ногами.

Его приятель, наоборот, явно был за метр восемьдесят. Из-за прически — пучка дредов — я затруднялся определить, был ли он одного со мной роста, однако он точно весил больше меня килограммов эдак на пятнадцать-двадцать. Судя по бочкообразной груди, массивной шее и широким плечам, парень явно сидел на диете из яиц, мяса и белковых коктейлей. Рублеными чертами лица и выступающей челюстью он немного походил на молодого Шварценеггера. Комбинезон его был измазан глиной — несомненно, вследствие предыдущих спусков в катакомбы.

Здоровяк плотоядно таращился на Даниэль, что, естественно, пришлось мне не по душе. Вдруг он ощутил на себе мой взгляд, повернулся ко мне и что-то сказал.

Не дождавшись ответа, парень фыркнул и потянулся к моей каске.

Я отбил его руку и процедил:

— Fuck off!

На его физиономии промелькнуло удивление, затем он оскалился неандертальской ухмылкой.

Паскаль и мужик тут же умолкли, всеобщее внимание обратилось на меня и Дредастого.

— Американец, да? — проговорил тот, подступив ко мне. Из-за его габаритов мне казалось, что он заполняет собой все мое личное пространство. — Гулять по катакомбы?

Либо он и в самом деле был таким тупым, как выглядел, либо намеренно издевался. Я ожидал продолжения.

— И делать много-много фотографий?

— Да у меня и фотоаппарата-то нет.

— Собираешься намалевать свое имя? Или прикольную картинку?

— Зачем мне что-то там малевать?

— Потому что вы, touristes[22], только это и делаете. Приходите и гадите.

— Я не из этих.

Дредастый облизнул губы. Либо утомился изъясняться на английском, либо обдумывал, что бы еще такое сморозить. Наконец он кивнул на Даниэль.

— Твоя подружка, да?

— А тебе что за дело?

— Ты тоже touriste? — глумливо осведомился у девушки здоровяк.

Даниэль разразилась тирадой на французском. Дредастый издал смешок, отнюдь не дружелюбный, и что-то ответил. Постепенно их перепалка приобрела характер ожесточенной свары.

Какой-то момент я испытывал нелепую гордость от того, что Даниэль не уступает хаму.

Паскаль предпочитал не вмешиваться, а на губах Роба застыла ухмылка — и ухмылка, пожалуй, маниакальная. Руки его были сжаты в кулаки, и меня не оставляло ощущение, что он вот-вот бросится на здоровяка.

Я встал между ним и Дредастым и окликнул Даниэль:

— Пойдем.

Не тут-то было. Говнюк схватил меня за плечо и развернул к себе. Я немедленно наступил ему на ногу и толкнул в грудь, тут же убрав свою ногу, поскольку вовсе не намеревался ломать ему лодыжку. Взмахнув руками, здоровяк плюхнулся на задницу.

Поначалу он как будто даже оторопел. Затем глаза его налились кровью, и он с ревом кинулся на меня, протянув свои мясистые руки к моему лицу. И тут началось. Представители обеих партий с воплями бросились нас разнимать. Даниэль оттащила меня. Я задыхался, однако из сил пока не выбился. Дредастый продолжал изрыгать проклятья, возвышаясь каланчой над своими корешами, которым явно было непросто удерживать его. Разбитый лоб у него был испачкан кровью.

— Уилл, хватит! — закричала Даниэль. — Прекрати!

Мне пришлось призвать всю свою выдержку, и в конце концов я неохотно повернулся к противнику спиной. Подобрал каску, слетевшую с головы, и основанием ладони провел по губам, онемевшим после удара.

Паскаль уже спешил скрыться в туннеле.

Даниэль и Роб принялись подталкивать меня в спину в том же направлении.

Я повиновался.

* * *

Огромными черными крыльями вокруг нас сомкнулась тьма. Впереди Паскаль включил фонарь, и мы все последовали его примеру.

— Вот педрила, — проговорил канадец, когда проклятия Дредастого затихли позади. — Он и его дружбаны — сраное мудачье.

Даниэль хмуро глянула на меня и потребовала объяснений:

— Ты зачем на английском заговорил? Я же сказала, чтоб молчал.

— Он попытался схватить мою каску, — ответил я. — Что мне еще оставалось делать?

— Не обращал бы на него внимания, да и все.

— А что он говорил тебе?

Даниэль промолчала.

— Да обзывался, — любезно подсказал Роб.

— Да, — кивнула девушка. — Но Уилл не должен был толкать его.

— Он же первый в меня вцепился, — напомнил я.

— Больше так не делай, — покачала головой Даниэль. В ярком свете налобных фонарей я увидел, что она вовсе не злится, однако явственно встревожена. — Если что-нибудь произойдет, когда мы будем глубоко под землей…

Ей не надо было продолжать. Я и так все понял. И спросил, желая сменить тему:

— А зачем им акваланг?

— В катакомбах некоторые штольни полностью затоплены водой. Наверно, хотят выяснить, ведут ли они куда-нибудь.

Мы продолжали идти, выписывая лучами фонарей зигзаги по туннелю. Смыкающиеся сводом кирпичные стены испещряли разухабистые граффити. Пол был усеян камнями, в свете фонариков поблескивающими бледно-серым цветом — цветом самого Парижа, его зданий.

Через несколько минут Паскаль остановился и направил свой «Маглайт» влево. Там, где исписанная граффити стена встречалась с земляным полом, располагалась дыра — точнее, прорубленная щербатая брешь, шириной чуть более полуметра. По обе стороны от нее был разбросан, по-видимому, оставленный катафилами мусор — пустые пивные банки, картонная тара из-под сока, обертки шоколадок, гашеная известь из карбидных ламп. Чуть в сторонке одиноко маячило выброшенное поролоновое