Ангельская мельница - Андреас Грубер

Она ненадолго умолкла.

— В общем, я изучала искусство, написала диссертацию о Дали, получила место ассистента в Академии и к тридцати годам извлекла из себя все идеи и впечатления, чтобы — как я всегда говорю — стать цельным человеком. С годами потребность писать ушла, и я все больше посвящала себя студентам.

— У вас было ощущение, что вы выгорели? — спросила Татьяна.

— Выгорела? — Боман задумалась. — Нет, слово не то. Скорее я была внутренне пуста. Но пуста в смысле завершенности. Знаете выражение: писать, чтобы жить? К тридцати все внутренние стройки были закончены. Я закрыла все темы, которые занимали меня всю жизнь, и они исчезли из поля зрения. Как точно сформулировал Шёнберг? Искусство происходит не от умения, а от необходимости. А мне больше не было необходимо писать. Осталась возможность передавать студентам накопленный опыт — в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

По нерешительному взгляду Татьяны Хогарт понял: она не знает, можно ли что-то на это ответить. Но Боман сама избавила ее от выбора.

— Спрашивайте смело.

— Я не уверена, но звучит немного так, будто вы с горечью переживаете то, что утратили эту необходимость.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал: в этой женщине нет ни капли горечи, хотя ей и приходится жить в инвалидном кресле.

— Горечь — неверное слово, — сказала Боман. — Но вы уловили оттенок, который во мне замечают немногие. Хотя на первый взгляд так не кажется, я человек, которому трудно доверять другим. Нежелание идти на компромиссы и привычка все ставить под сомнение тоже создают свои сложности.

— Но если что-то не складывается, это должно выйти наружу, — согласилась Татьяна.

— Разумеется. Многие мои коллеги — одинокие, замкнутые художники — всю жизнь тащат за собой свой груз и в конце концов уносят его в могилу. В этом смысле для Академии я фигура нетипичная.

Татьяна усмехнулась.

— Думаю, мы бы с вами поладили.

Боман ей подмигнула.

— Уверена, что да.

Хогарта поразило не только то, что перед ним оказалась такая уверенная в себе женщина, способная так открыто и просто говорить о себе с незнакомыми людьми. Не меньше удивило и другое: в Татьяне вдруг открылась совершенно новая сторона.

Сейчас она казалась куда большим, чем просто девчонкой с пирсингом, басисткой панк-группы, которая тренируется на боксерском мешке и ездит на кроссовом мопеде. Внезапно она стала выглядеть совсем взрослой.

На мгновение наступила глубокая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Их время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но обсуждать больше было нечего.

Наконец Боман поехала к двери, словно собиралась проводить гостей, однако стук снаружи заставил ее остановиться.

В кабинет вошел молодой человек.

— Почта, — коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.

Сверху лежал сложенный номер утренней газеты. Именно фотография Абеля Островски и заголовок о зверском убийстве напомнили Хогарту, зачем они, собственно, пришли. Появление курьера пришлось как нельзя кстати.

— Ужасная история. — Хогарт кивнул на газету.

Боман вопросительно взглянула на него, затем развернула лист и прочла заголовок.

— Говорят, Островски был одним из лучших нейрохирургов, — добавил Хогарт, но на ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Мир огрубел. Но будь он ясен, искусства бы не существовало.

Линда Боман снова сложила газету и протянула им руку. Больше сейчас из нее ничего не вытянешь.

Когда они шагали по коридору к выходу, Хогарт покосился на племянницу.

— Ничего получше автомеханика тебе в голову не пришло?

— Реставратор олдтаймеров, — поправила она. — И чего ты вообще кипятишься? Мы ведь кое-что выяснили!

— Только не говори, что тебя и правда заинтересовала вся эта живописная чепуха.

— Не притворяйся! — Татьяна нахмурилась. — Мне нравится то, что она делает. Это не какое-нибудь барочное дерьмо, а настоящее интеллектуальное искусство.

— Нравится? Ты хоть раз была на вернисаже?

— Нет.

— Там одни психи ошиваются. — Хогарт сморщил нос. — Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для культурных новостей, поцелуйчики в щеку.

— А других предрассудков у тебя нет? — Татьяна бросила на него выразительный взгляд. — Нам только что объяснили, что в живописи ремесла не меньше, чем искусства. Кроме того, Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в Михайлергруфт. Мы как-то были там со школой. Уж туда точно не забредет ни один репортер светской хроники. Возьмешь меня сегодня вечером с собой?

Хогарт резко остановился.

— А кто сказал, что я туда пойду?

— Я же тебя знаю. С твоей показной неприязнью ты просто хочешь от меня отделаться, чтобы пойти одному.

— Ах ты мелкая…

Хогарт осекся: навстречу им шел Приола.

— Ну что? Остались довольны? — крикнул ректор еще издалека.

— Профессор Боман — потрясающая женщина, — быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна снова успела пуститься в свою историю про бывшую жену-лесбиянку и лавку марионеток в Амстердаме.

Перед внутренним взором возникла Линда Боман. В этот миг Хогарт понял, что его чувства к ней более чем двойственны. С одной стороны, он никак не мог отделаться от ощущения, что она что-то скрывает. С другой — он ни секунды не колебался бы, доверяя этой женщине племянницу для серьезного профессионального обучения, даже если речь шла всего лишь о безденежном ремесле художника.

— Она многое рассказала нам о себе, — добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно уже мечтала повторить путь профессора Боман.

— В самом деле? — Приола удивленно посмотрел на нее. — После той истории с родителями она редко говорит о себе.

Хогарта вдруг осенило.

— Ее отец — не тот самый Эрнест Боман, издатель?

— Именно. Владелец издательства Боман. Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?

— Только по прессе. — Хогарт попытался вспомнить. — Он умер примерно три года назад…

— В новогоднюю ночь 2004-го. — Приола вздохнул. — Это был влиятельный человек, он всегда поддерживал нужды Академии.

— Сестра Линды Боман тоже преподает в Академии? — спросил Хогарт.

— Нет.

Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише и