Где мы, там ад - Фрэнсис Кель

скоро я окажусь в сырой земле? Не этого ожидаешь от своей кончины… Хемингуэй и Хантер Томпсон вот застрелились, Сильвия Платт запихнула голову в духовку, пока в соседних комнатах мирно посапывали её детишки… Эдгар По и вовсе умер загадочным образом, и спустя годы или даже века люди задаются вопросом, что же с ним произошло. Лучше бы и меня нашли на улице Балтимора – к слову, от Детфорда до Балтимора на машине около девяти часов, управиться можно за день – в бреду и расстройстве чувств, отвезли бы в больницу, где через четыре дня я бы покинул этот мир.

Нет, вариант старины По не очень-то мне подходил. Но и быть зарезанным у местного паба я совершенно не хотел. Я ведь даже толком не пил!

Тем временем Мефис подступил так близко, что мой подбородок уже задевал шерстяной лацкан его пальто. Мы стояли в пяти футах от уличного фонаря, слабо освещавшего дорогу, и лицо Мефиса утопало в кромешной тьме. Но нет, всматриваясь, я видел отблеск линз в круглых очках и холодные, чёрные, будто сам мрак, глаза. Они были бездонными и, казалось, затягивали меня, да так, что я больше никуда не мог смотреть. Дьявольский, холодный интерес я замечал в его взгляде с нашей первой встречи у Кентерберийского озера. Это и правда был жуткий, нечеловеческий взгляд Мефистофеля.

Теперь не было смысла бежать, и я оцепенел, не в силах сдвинуться. Будто Фауст, я мог лишь слепо идти за своим демоном, словно надеясь на то, чего никогда бы сам не достиг. Недавно, стоя там, у озера, и цитируя строчки трагедии, я продал ему душу, но сейчас мне казалось, что наша сделка не была честной, ведь души у меня давно нет. Я одурачил самого дьявола, и меня ждёт только одна дорога – прямиком в ад.

Мефис всё так же жутко улыбнулся и вдруг как ни в чём не бывало спросил:

– Ты ведь знаешь, как умер Кристофер Марло?

Я ответил так уверенно, будто этот вопрос задавали мне сотни раз:

– В потасовке в таверне.

Лезвие ножа медленно, чуть касаясь, прошлось от моего бедра к груди – я стоял, продолжая смотреть Мефису в глаза. Казалось, если я разорву зрительный контакт, земля разверзнется и я упаду в самое пекло, туда, откуда он пришёл. Я не заметил, как лезвие оказалось у моего горла, коснулось кожи, а затем Мефис приставил остриё к моему лбу.

– Нож попал Кристоферу Марло прямо над правым глазом и вонзился на глубину в два дюйма.

Теперь Мефис не улыбался. Говорил он серьёзно, так, что опять становилось не по себе. Накатил инстинктивный страх, дух на миг перехватило, но почти тут же это ощущение отступило. Я чувствовал лезвие кожей. Оно давило, оно холодило её, но я всё стоял – просто стоял и смотрел на Мефиса.

– Ну же, – прошептал он. – Ну же, давай, Марло, беги.

Но я не сдвинулся с места. А он всё рассматривал моё лицо – казалось, изучал каждую черту и даже каждую родинку, запоминая, как путник запоминает маршрут перед долгой дорогой.

– В пабе, когда мы с Ирвином обсуждали пожар, ты заинтересовался. Никакого страха или недоумения. Ты был заинтригован.

– Ты хотел убить коменданта? – Сухие губы едва мне подчинялись.

– Да, – не юля, ответил он.

– Так спокойно говоришь об этом, словно…

– Словно что? Словно убийство не табу? Когда говоришь прямо, они думают, что я шучу.

– Они?

– Они – Овцы. – И вдруг Мефис процитировал: – «Ты скажи, барашек мой, сколько мучиться с тобой?»

Это был старый стишок про убой овец, который я слышал лишь однажды в детстве на овечьей ферме тёти Хелен в Миннесоте. Строчки сразу всплыли в моей голове:

Ты скажи, барашек мой[15], Сколько мучиться с тобой? Я тебя подвешу выше, Прямо к небу, прямо к крыше Перережу нежно шею. Кровь солью; спущу, согрею, Я обмою твоё тельце, Вырву органы для дельца. Без мучений, без страданий, Ножиком пройдусь по ране, Улыбнись, барашек мой, Ты убит, настал покой.

– Послушай, Марло, я открою тебе одну тайну. Люди делятся на Волков и Овец, – начал Мефис. – Ирвин считает, что ты тоже Овечка, невинная белая Овечка. Но я-то знаю, что это не так. Я нутром чувствую, как мы с тобой похожи. Вижу кровь на твоих руках, слышу запах смерти, исходящий от тебя. Стоит мне подойти, как я ощущаю его. – Мефис шумно втянул воздух через нос, будто действительно что-то чувствовал, и с тихим смешком продолжил: – Нет, Марло, ты Волк. Волк в овечьей шкуре, спрятавшийся в послушном стаде. О нет, нет, – его глаза заблестели, – ты Волчонок, убивший кого-то, а теперь притворяющийся, что тебя гложет вина. Разве не так?

– Я не понима…

– Кого ты убил, маленький Волчонок?

Тут я, дрожа всем телом, сделал неуверенный шаг назад, увернувшись от ножа, но Мефис схватил меня за рукав и дёрнул назад. Его пальцы сжали мои волосы на затылке, и я в действительности почувствовал себя волчонком, которого подняли за шкирку.

– Кого, Марло? Говори. Кровь на твоих руках уже не смоется.

– Что насчёт тебя? – Собравшись, я вцепился в лацканы его пальто. – Твои руки… Они ведь тоже в крови?

Судя по улыбке, Мефис ждал этого вопроса.

– Да… Мои руки по локоть в крови, а за мной дорожка из тел.

– Я… – растерянно начал я, – тебе не верю.

– Поверишь, когда признаешься в том, что забрал чужую жизнь.

– Признаться тебе?

– Для начала себе.

Мой взгляд лихорадочно заметался по его лицу. Я зажмурился и спросил еле слышно:

– Значит, ты принял это?

– Я никогда не отрекался.

Стало тяжело дышать. Меня затошнило. Грудь сковал дикий страх. Мефис так спокойно признался в том, что убивал. Может, я был следующим в его