Катакомбы Парижа - Джереми Бейтс

— Нет у меня никаких историй.

— У каждого есть история.

Она затянулась в третий раз, и без того уже ощущая себя основательно окосевшей. Невидимому, сказывалась нехватка пищи и сна. Тем не менее Даниэль уже знала, что скурит косяк до конца, пока от него ничего не останется. Она хотела накуриться и забыть все, что с ней произошло.

Золан терпеливо дожидался от нее истории. Истории! Да кто он такой! Возомнил себя ее другом, что ли? Да она убила бы его, если бы могла… И она убьет его, правда ведь? Посмеет ли она совершить убийство?

Да, если придется. Если это будет необходимо для побега.

А что, если прямо сейчас?

В конце концов, здесь только они вдвоем. Зомбаки снаружи не пасут. Если она убьет Золана, то возьмет свечу и даст деру в один из тех темных туннелей. Куда-нибудь они да выведут. В одиночку освободить Уилла и Роба она не сможет, но если отыщет путь на поверхность, то вернется с подмогой.

Боже, подумала она, она сможет это сделать — ведь сможет? Да! Придется. И только гляньте на него. Свинья свиньей. Его рожа — просто аллегория похоти. Надо бы рассказать ему историю. Убедить его, будто она сотрудничает с ним, принимает его, дает ему шанс, а потом — бац! — и убить его.

Вот только как?

Даниэль затушила косяк в пепельнице — в конце концов, мозги ей еще понадобятся — и заговорила:

— Когда мне было шесть лет, как-то в понедельник отец заехал за мной в школу после уроков. Я удивилась, потому что обычно меня забирала мама. Он отвез меня в кино посмотреть «Последнего единорога». Вообще-то, это детский мультик, но я почему-то так перепугалась, что нам пришлось уйти, не дожидаясь окончания. А потом мы поели мороженого и вернулись домой. — Девушка сглотнула ком в горле. Прежде об этом она никому не рассказывала. Даже сейчас, в ее ситуации, воспоминания об этом оставались четкими и острыми как бритва — и с каждым вдохом, с каждым словом вонзались чуть глубже. — Отец отвел меня в подвал. Там оказалась мама. Она была привязана к стулу. Только стул был опрокинут, так что лицом она впечатывалась в пол. Старшая сестра тоже была привязана к стулу. Из-за кляпов во рту кричать они не могли. Отец велел мне сесть на третий стул, но привязывать не стал. Наверно, просто не счел меня серьезной угрозой. Или собирался убить меня первой. Не знаю. Он объяснил нам с сестрой, что неделю назад его уволили с работы и больше содержать нас он не сможет. Сказал, что наша мама больше его не любит. Не верит в него и считает неудачником. И сказал, что она хочет бросить его и забрать нас с собой. Но он не может этого допустить. И потому нашел решение получше. Мы останемся все вместе, навсегда. А потом он прошел мимо нас и достал припрятанный за старой мазутной печью разделочный нож. И в этот момент в дверь позвонили. Это сразу же придало мне мужества, и я соскочила со стула и побежала. Отец бросился за мной по лестнице и схватил в прихожей, прежде чем я успела взяться за ручку входной двери. Он закрыл мне рот рукой, но я укусила его, и он отдернул руку, и тогда я закричала. Отец не запер дверь — наверно, это не та мелочь, на которую заморачиваешься, когда собираешься вырезать всю свою семью и покончить с собой, — и она распахнулась. На пороге оказался месье Рошфор с дочерью, моей лучшей подругой. По вечерам в понедельник он отвозил нас на собрание скаутов. Отец набросился на него с ножом, но месье Рошфор сумел выбить оружие и скрутить его. А мы с подругой добежали до их дома по соседству, и ее мама вызвала полицию. Отцу предъявили обвинение в покушении на убийство трех человек, но еще до суда он повесился в камере. В следующем году мы переехали во Францию.

В комнате повисла неловкая тишина. Золан допил водку, поднялся и, обойдя вокруг стола, встал позади девушки. Положил руки ей на плечи и своими сильными большими пальцами принялся массировать ей шею.

— Кажется, Даниэль, — произнес он, — у нас с тобой есть кое-что общее.

А она не сводила глаз с бутылки водки на столе.

— И что же?

— У нас обоих папаши гниют в аду.

Кто-то звал меня, мое имя доносилось откуда-то из-за границы тьмы. Я слышал его, осознавал, что сплю и что должен проснуться, но тьма была слишком густой, слишком черной, и мне никак не удавалось продраться сквозь нее. Мне пришло в голову, что, возможно, это в конце концов сказались перенесенные увечья и я вовсе не сплю, а потерял сознание, впал в кому. Мысль эта привела меня в ужас — вдруг я останусь в таком состоянии навсегда, буду ощущать тьму и голоса, зовущие меня из-за ее пределов, но так и не смогу отозваться на них, не смогу ощутить чего-то большего и до скончания веков буду обречен на существование моллюска на дне бездны…

Я открыл глаза и оказался в новой тьме. Однако эта меня всецело устраивала. Эта была настоящей. Я бодрствовал, был в сознании и мог шевелиться…

— Уилл! Проснись, братан! Бля, да проснись же ты!

Я перевернулся на бок. Звякнула цепь. Тело ниже плеч болело так, слово было утыкано булавками.

— Роб? — выдавил я.

— Уилл! — прохрипел он. — Где мы, мать его?

— В ката… — Пересохшая глотка не дала мне закончить. — В катакомбах.

— Это я знаю! Что произошло? На меня напал какой-то ублюдок. Заехал костью по роже, сломал нос, сука. И теперь я на цепи. В чем дело? Что за хрень происходит?

И я рассказал ему всё.

* * *

Весь день Катя предавалась воспоминаниям, сомнениям и постепенно впала в отчаяние. Кругом сплошная ложь! Ложь, которой доселе она верила безоговорочно. Ложь вроде той фотографии, что как-то попалась ей в отцовском кабинете — папа уверял ее, будто на ней изображены дедушка и бабушка перед войной, вот только «дедушка» как две капли воды походил на него самого, а «бабушка» казалась ненамного старше ее. Ложь вроде той, когда он, упившись пивом, бормотал в беспамятстве что-то о людях на улицах Парижа, а на следующий день открещивался от своего пьяного трепа — мол, ему все это приснилось. Ложь вроде его объяснения, что еду он добывает на складе,