Черная дама - Андреас Грубер
Бармен отеля дважды обращал внимание на Сендлинг. Она сидела одна у стойки далеко за полночь, рассеянно слушала бренчание пианиста и заказывала сухие мартини с оливками. Официантка в ресторане тоже запомнила венку с красным женским галстуком. Такую внушительную женщину не сразу забудешь.
Сендлинг всегда завтракала около десяти, несколько раз ужинала в отеле и чаще всего пила при этом мартини. Она всегда была одна, никогда не звонила, не получала сообщений на стойке регистрации, и ни разу — если не считать такси — за ней не приезжали к отелю.
В счёте за номер значились только час платного телевидения с двух до трёх ночи и пачка арахиса из мини-бара. Ни одного звонка из номера. После того как Сендлинг выписалась, её больше никто не видел.
К обеду первые пять тысяч крон Хогарта испарились. Если бы он не знал того, что знал, он легко счёл бы Сендлинг неприметной туристкой, страдавшей бессонницей. Единственная зацепка, которая у него оставалась, заключалась в том, что у неё не было водительских прав. Значит, она зависела от такси.
Ещё за тысячу крон Тереза помогла ему с переводом, когда он обзванивал городские таксомоторные компании. В Праге издавна соседствовали два языка — чешский и немецкий, — но лишь немногие местные свободно владели немецким. К вечеру у Хогарта был список поездок, хотя Хельмуту Расту он обошёлся в кругленькую сумму.
За ранним ужином в ресторане богемской кухни «У паука» напротив отеля Хогарт перелистывал страницы компьютерной распечатки. В этот час зал был ещё почти пуст, и в одинокой нише, при свечах, он мог разложить бумаги, не привлекая внимания.
Он просмотрел список такси: двенадцать поездок. Особенно деятельной эту женщину назвать было нельзя. Поскольку никто никогда не видел, чтобы Сендлинг говорила по телефону, такси она, должно быть, каждый раз вызывала из номера — по мобильному. Двенадцать раз её забирали от отеля. Одиннадцать оплат наличными, одна-единственная — кредитной картой.
Хогарт отыскал пункты назначения на карте города. Четыре раза — Национальная галерея. Дважды — район вилл у Пражского Града. По одному разу — оперативный центр пожарной охраны, криминальная полиция, химическая лаборатория и австрийское посольство; вероятно, она пыталась выяснить, кто отвечает за какую бюрократическую волокиту.
В день отъезда, примерно в то же время, когда Сендлинг оставила сообщение на автоответчике в офисе Medeen & Lloyd, за ней приехало такси для поездки в сторону аэропорта. Не в аэропорт — только в ту сторону. Примерно в девяти километрах от центра поездка закончилась на Пивонковой улице.
Хогарт нашёл это место только у самого края городской карты. Так далеко от центра не было ничего, кроме пашни и просёлочных дорог, и всё же Сендлинг, должно быть, что-то искала именно там. Там же она и исчезла.
Ещё одна деталь не давала ему покоя: поездка, за которую Сендлинг расплатилась кредитной картой. Такси отвезло её в узкий переулок к югу от Йозефова, между берегом Влтавы и Старым городом, неподалёку от отеля, — на Бернардигассе.
Почему именно эту поездку она оплатила картой? Уж точно не потому, что у неё кончились наличные: на следующий вечер за такси в сторону аэропорта она расплатилась купюрами. Возможно, хотела зафиксировать этот маршрут — оставить, так сказать, свидетельство для потомков. Быть может, это был её способ прятать сообщения в батарейном отсеке пульта.
Так или иначе, теперь у него было два места, где имело смысл продолжить поиски: Пивонкова улица за городом и Бернардигассе у Йозефова.
В это время года по вечерам быстро холодало. К тому же от Влтавы тянуло влажным ветром. Засунув руки в карманы пальто, Хогарт вышел из отеля и через Старый город направился к Бернардигассе.
По дороге ему попадались кукольные театры и маленькие сцены, тесно лепившиеся друг к другу в артистическом квартале. «Cabinet Bizarre» предлагал «Фауста» Гёте в виде театра теней — с неоновым светом и визуальными эффектами. Другие афиши и витринные фотографии зазывали на «Laterna Magika» или на представление мистического «Circo Magico». В «Black Light Theatre» шли кукольные спектакли с оптическими иллюзиями.
На тесном помосте, отведённом актёрам, оставалось только прибегать к иллюзиям, чтобы зачаровать публику, — и пражские артисты были в этом мастерами.
Узкие боковые улочки с многочисленными театральными подмостками и крошечными кинозалами Хогарт живо помнил ещё с прошлого приезда в Прагу. Тогда он часто ходил в чешские артхаусные кинотеатры — не столько ради фильмов, сколько ради неповторимой атмосферы скрипучих откидных кресел, чёрных бархатных занавесей и мерцающих проекторов.
Возможно, отсюда и взялась его любовь к старой чёрно-белой классике, которая раскрывалась в полную силу не на DVD, а только на настоящей киноплёнке. Изображение должно было мерцать, звук — шуршать и царапать ухо. Только тогда всё становилось подлинным: как и сам фильм, киноплёнка тоже рассказывала свою историю.
Погружённый в воспоминания, он дошёл до Йозефова. Кованые уличные фонари напомнили ему Вену — как и многое здесь, они были наследием монархии. Туристов можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Да и на что здесь было смотреть, кроме ветхих подъездов и вмурованных в тротуар мозаик, которые, казалось, никогда не реставрировали? Этот квартал с узкими переулками, булыжной мостовой, витиеватыми фасадами и тесными площадями выглядел забытым гетто.
То и дело из тёмных ниш, из-за мусорных баков или ржавых почтовых ящиков выглядывали любопытные лица. Из задних дворов тянуло гнилой зеленью, и этот запах напомнил Хогарту бедные кварталы Вены, где он вырос.
С этим неразрывно связывалась и память об отце — тонком, умном человеке, к которому Хогарт всегда испытывал уважение. Но вместе с тем отец был доверчивым дураком: он продолжал верить в хорошее в людях даже тогда, когда партнёры уже почти открыто его обманывали, — до тех пор, пока его бакалейная лавка окончательно не обанкротилась.
Потом выяснилось, что жена ему изменяет, а довеском последовал катастрофический развод. Довольно много для девятилетнего мальчишки, который, в отличие от отца, очень рано научился никому не доверять.
С тех пор Хогарт не раз спрашивал себя, не засел ли финансовый крах старика у него так глубоко в костях, что именно поэтому он стал страховым детективом. Не сводилось ли всё к желанию ловить мошенников, которые обводят других вокруг пальца? Может быть, своей работой он пытался исправить то, чему в юности не сумел помешать: иногда правду скрывают — и она так никогда и не выходит на свет.
Уличный фонарь замигал. Пахло конским навозом.