Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

У Лысого на все был готов ответ. Только вот эти, на чердаке… Птицы. Лысый уже протягивал мне пачку салфеток вытереть нос. Я надорвала ее, высморкалась от души, и все равно, все равно…

– А те птицы… Птицы на чердаке!

Дверь приоткрылась, и вошла женщина, пахнущая тряпкой. Я не слышала ее шагов – похоже, все это время она стояла под дверью.

– Что за птицы на чердаке? – Лысый выжидательно смотрел на меня – и эта, эта тоже смотрела!

Глаза-капельки под нависающими веками. Я не видела, что там, в глубине тех капелек, а если бы увидела, наверное, завопила бы. Ее взгляд разом помог мне понять очевидное. Если она все время жила здесь одна и убирала дом одна, то она точно знает про птиц! И про сломанный холодильник соврала неспроста. Это ведь тот самый запах, который разливается по всему дому, который оглушил меня в первый день, когда мы только приехали. Просто она, наверное, привыкла, и ей кажется, что не так уж он силен. Она точно знает про птиц! И, если она их до сих пор не убрала, значит, они ей нужны.

Хотя, может, мне повезло и она не псих, а просто неряха. Не поменяла же она мне до сих пор залитый кровью пододеяльник. И чердак разгрести поленилась. Поленилась или забыла? Я по телику видела, что сумасшедшие часто пренебрегают элементарной гигиеной. У них слишком много всего блуждает в голове, чтобы еще помнить о подобных вещах.

Она смотрела на меня. Псих или неряха, но я предпочла сказать:

– Птицы на чердаке орут по утрам.

Лысый засмеялся. И эта, она тоже засмеялась, вот в чем дело. Значит, она все-таки понимала, что я говорю?

– Не грусти. Я привез тебе подарок. – Куртка Лысого топорщилась. Я, конечно, сделала вид, что мне страшно любопытно, что там, и сама оттянула край куртки. Я увидела полосатый мех, черный носик и уши – большие, треугольные с белым мехом внутри… Котенок! Я осторожно одной рукой вытащила мелкое теплое чудо, оно зевнуло и негодующе затрясло головой, недовольное, что разбудили.

Он потянулся у меня на одеяле, выпустив тонкие когти-иголочки, и пошел гулять по кровати, обнюхивая все вокруг.

– Нравится? – спросил Лысый.

– Еще бы!

– Какая прелесть! – взвизгнула эта – и меня как по башке ударило. Перед глазами встало то, что на чердаке: птицы, белки и собака. Давно мумифицированная собака, но она была среди них. Большая, с зубами, собака, собака, которая может себя защитить, она была среди них. Среди убитых.

Я сгребла котенка под одеяло. Сердце у меня колотилось так, что он, наверное, испугался и стал носиться туда-сюда, больно царапая мне ноги.

А эти смеялись! Может, и надо мной. Лысый ничего не понимал, Лысому нельзя объяснить. Если бы только здесь была Лена!..

Я шевельнула пальцами ног – и тут же в них впились маленькие коготки. Неделю назад я бы визжала и прыгала от такого подарка. А сейчас мне было страшно.

– Как она? – Лысый сидел рядом со мной, но говорил с этой, как будто я не слышу.

– Все болеет. Думала, ей лучше, хотела уже сегодня выпустить к остальным, а с утра – рвота. Пусть еще побудет на карантине.

Она врала: никуда она не хотела меня отпускать, иначе сказала бы, и вообще. Мне казалось, она заперла меня тут навсегда. Я спросила:

– А где остальные-то? – Но эти меня проигнорировали.

– Смотри, чтобы не скучала. Краски дай, внизу в коробках. А я принесу маленький телик.

– Угу. Слушай, Лень, у нас опять продукты кончаются. Только надо на дальний рынок ехать, а то здесь…

– Видел цены, да. Опять ты меня выгоняешь! Дай хоть выспаться. Туда-обратно – это почти целый день.

– Вот за день они все и доедят…

При слове «доедят» мой желудок нехорошо сжался. Я не припомню, чтобы меня кормили с тех пор, как я оказалась на этом острове. Но голод я почувствовала только сейчас.

– Я тоже есть хочу.

– Убедили-убедили. – Лысый встал и скинул с плеча маленькую сумку. – Это тебе для котенка, а я поехал. Не ссорьтесь.

Мне хотелось вцепиться в его штанину и не пускать. Но он быстро встал, пересек комнату и вышел. Женщина, пахнущая тряпкой, вышла за ним, не забыв запереть меня как следует. Лысый ей ничего не сказал.

* * *

Она пришла ко мне только вечером. Глядя в пол, наклонив голову, как будто пробивала мою дверь лбом. Она вошла, она влетела так, что простыня приподнялась от ветра.

– Значит, я злая?!

Я сидела на кровати, вцепившись в котенка, и мне хотелось провалиться под матрас.

– Значит, я плохо с тобой обращаюсь?! – Она была в медицинской маске, волосы закрыли лоб так, что глаз вообще не было видно. Я накрылась с головой одеялом, но она сдернула его, обдав меня запахом тряпки и пота. – Значит, тебя что-то не устраивает?!

И тогда я разревелась от ужаса. Лысого нет, мы одни. Эта явно чокнутая. Она оторвет мне голову и скажет, что я убежала. А я буду лежать на чердаке, как все другие тела, только побольше, но в этой куче никто не различит.

– Не реви, Джерри. Это очень серьезно, то, что ты сказала Леониду Ивановичу. Из-за тебя я могу лишиться работы, ты понимаешь, что это значит? – Она нависла надо мной своим безглазым лицом. В горло забился запах тряпки и еще давленых помидоров с петрушкой. Меня опять затошнило, и я разревелась еще больше.

– Пенсионерам и так нелегко устроиться на работу, а после твоих фокусов меня вообще никто никуда не возьмет. – Она тряхнула меня за плечо, я вырвалась и отскочила в другой конец комнаты. На секунду я впервые увидела ее спину. Узкую, горбатую, ее как будто сложили вдоль, как книжку. Она тут же повернулась и шагнула ко мне, тряхнув волосами. Они взлетали от малейшего ее движения, даже, кажется, когда она говорила. Или она просто трясла головой? – Ты совершенно неуправляема, Джерри. И ты меня очень обидела. Я не хочу, чтобы ты говорила, что я плохо с тобой обращаюсь. Поэтому я не буду больше к тебе подходить.

Я не поверила своим ушам. Что, правда?! Звучало слишком здорово, чтобы поверить, но переспрашивать я не рискнула. Она кивнула будто самой себе и быстро вышла, заперев дверь.

Почти сразу где-то в доме заиграла гитара Лео. Наверное, тот момент был последним, когда я была счастлива.

* * *

С полминуты я стояла где оставили, слушая гитару и переваривая новость.