Загадочный зверь - Николай Иванович Сладков

Притащила лиса лисятам мышей на обед. А лисята сыты — давай с мышами играть. Двое одну мышь схватили — тянут-потянут. А один сразу трех мышей в пастишку — хап! Только хвостики висят.

Играли, пока не надоело. Тогда мышей бросили — в нору залезли. Легли у входа, мордочки на передние лапки положили — смотрят из темной норы на светлый мир. И видят: прилетели к норе мухи. Закружили, зажужжали. За мухами — птичка трясогузка. Тоненькая такая, серенькая. Хвостиком качает и ножками семенит. Пробежит и остановится, пробежит и остановится. А остановится — и закачает хвостиком. На мух смотрит.

Съежились лисята. Трясогузка вправо, и лисьи глаза вправо, трясогузка влево — глаза влево. Так и перекатываются.

Лисята как выскочат! Чуть-чуть птичку не поймали.

Опять в нору забились — караулят.

Опять слетелись мухи. За мухами — трясогузка. У самой норы хвостиком дразнит.

Лисята как выскочат — чуть не поймали!

Тут уж и не поймешь: игра это или охота?

Вот в который раз выскочили — и опять зря. Сбились в кучу. А сверху, с синего неба, нависла тень, заслонила солнце.

Кинулись лисята в нору — еле протиснулись.

Это орел их припугнул.

Видно, еще молодой орел, не бывалый. Тоже, наверное, играл — у всех зверят да и у птиц все игры в охоту. Только игрушки у всех разные. У одних — мыши, у других — лисята. Играй да поглядывай!

А удобная это игрушка — мышь. Хочешь — в охоту с ней играй, хочешь — в прятки. А надоело — хап! — и съел.

Давно я дознавался: почему зябликов зябликами зовут?

Ну славка-черноголовка — понятно: у самчика беретик черный на голове.

Зарянка — тоже ясно: поет всегда на заре и нагрудничек у нее цвета зари.

Овсянка — тоже: на дорогах всю зиму овес подбирает.

А вот почему зяблик — зяблик?

Зяблики ведь совсем не зяблики. Весной прилетают, как только снег сойдет, осенью часто до нового снега задерживаются. А бывает, кое-где и зимуют, если корм есть.

И все-таки назвали вот зяблика зябликом!

Этим летом я, кажется, эту загадку разгадал.

Шел я по лесной тропинке, слышу — зяблик гремит! Здорово поет: головку запрокинул, клюв разинул, на горлышке перышки дрожат — будто он горло водой полощет. И песенка из клюва так и брызжет: «Витт-ти-ти-ти, ви-чу!» Даже хвостик трясется!

И тут вдруг тучка наплыла на солнце: накрыла лес тень. И зяблик сразу сник. Нахохлился, насупился, нос повесил. Сидит недовольный и уныло так произносит: «Тр-р-р-р-рю, тр-р-р-р!» Будто у него от холода «зуб на зуб» не попадает, этаким дрожащим голоском: «Тр-рю-ю!»

Кто такого увидит, сразу подумает: «Ишь зяблик какой! Чуть солнце за тучку, а он уже и нахохлился, задрожал!»

Вот почему зяблик стал зябликом!

У всех у них такая повадка: солнце за тучу — зяблики за свое «трю». И ведь не от холода: зимой-то и похолоднее бывает.

Разные на этот счет есть догадки. Кто говорит — у гнезда беспокоится, кто — перед дождем так кричит. А по-моему, недоволен он, что солнце спряталось. Скучно ему без солнца. Не поется! Вот он и брюзжит.

Впрочем, может, и я ошибаюсь. Разузнайте-ка лучше сами. Не все же вам готовенькое в рот класть!

Разные в лесу бывают дороги. Бывают такие, что прямо пойдешь — назад не вернешься, налево пойдешь — в чащобе заблудишь, направо пойдешь — в болоте увязнешь. Ну их, такие дорожки-то! Но бывают в лесу и другие. Такие бывают, что пройдешь по ней раз да на всю жизнь и запомнишь. И опять к ней вернешься.

Вот было однажды. Шел я по лесной дороге и держал в руке листок. Простой листок из тетрадки. На листке написано: «Там, где развилка на Звениречку и Васильки, — кричит дергач». Я стою на развилке. В клинышке, между дорогами, птица кричит: «Зря-зря! Зря-зря!» Так только один дергач может кричать, у него одного такой голосище.

«Та самая развилка! — догадываюсь я. — На Звениречку и Васильки!»

Иду и читаю: «Две тропинки-вилюшки. У которой поет зарянка — в болото заведет, а у которой теньковочка — выведет к Василькам».

«Это какая же Васильковская?» — думаю. И ухом угадываю: вот она! Теньковка около отвилка поет. Поет и выговаривает: «Те-тень-ка, те-тень-ка!»

Здорово действуют певчие указатели! И столбов ставить не надо.

Придумываю, как отвечу прохожему, если он спросит меня про путь.

«Пожалуйста, — попросит, — укажите мне, как к Василькам выйти? Совсем в лесу закружился».

И я отвечу:

«Это проще простого. В лесу не то что в городе. В городе и смотреть надо, и встречных расспрашивать. А тут только слушать. Идите все прямо до той развилки, у которой дергач крякает. Сворачивайте направо и шагайте до тропинки с теньковкой. По этой тропинке все прямо и прямо, пока не услышите овсянку. От овсянки налево — тут вам и Васильки». Что за чудо-дорожка!

Идти да идти по такой: и прямо, и налево, и направо!

И я до овсянки дошел. Сидит на ветле сгорбившись и распевает: «Неси-неси-неси не труси-и!»

Свернул налево — и тут тебе и деревня.

Здорово, что ни говори! Прочитал на листочке и шагай — не заблудишься. Лучше всякого путеводителя. Лучше, потому что любой путеводитель быстро стареет. А песни никогда не стареют.

А теперь пора открыть маленькую тайну. Записи-то на листке сделал я сам, только много-много лет назад. И вот, после долгой разлуки, снова вернулся в родные места. Нашел старую дорогу, но перекрестки все позабыл. Так и плутал бы по перекресткам, если бы не птицы да не листок с полинялыми буквами. А теперь вышел без запинки. Птицы песенками указали путь. Только пели теперь, конечно, уже правнуки тех, что пели тут когда-то. Они остались верными месту. Никакие другие указатели не продержались бы в лесу такой срок.

Как ясно представил я себя мальчишкой, который шел тут с блокнотом давным-давно, слушал птиц и записывал свои первые наблюдения! Стало радостно: я вернулся, я тоже остался верным своей лесной дороге.

Дикого сорочонка назвали Катей,