Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
И до сих пор не могу понять, что тогда случилось со мной… Я закричал, как ошпаренный, и вскочил. Отшвырнул нож и сжал рукой горло, чтобы не закричать еще. Я не мог смотреть на оленя — отвел глаза, согнулся, уставился в сторону леса, как сумасшедший. Лес молчал. С неба лился теплый осенний свет, и иней стекал с ветвей, как слезы.
И в тот миг, инстинктивно, я почувствовал, что никогда, никогда не стану хорошим охотником, как мой отец, который убивает животных сразу и не заставляет их мучиться… Через много лет, когда я уже стал задумываться над проблемами жизни и смерти, не только животных, но и человека, я понял, что отец, который советовал мне спокойно и быстро убивать зверя, чтобы он не страдал, говорил мне не только о нем, но и о смерти человека. Может быть — о собственной смерти. Лишь через много лет, когда он уже умер, я понял и слова его, и философию его: страдание, а не смерть — это самое страшное отрицание и проклятие жизни… И я возненавидел — и как ненавижу! — тех людей, которые могут спокойно выносить страдание раненого животного или… человека.
ЧЕЛОВЕК БЕЗ ИМЕНИ
Одни называли его Медведь. Другие Мацата, будто в нем было что-то кошачье. Дети кричали ему вслед: «Горилла!». Родители окрестили его Цветаном. И умерли, не зная, что у их единственного сына будет много других имен. И действительно, когда он вырос и стал мужчиной, то совсем не был похож на цветок… Низкий, сгорбленный, с короткими ногами, с руками, похожими на лапы, он ступал по земле медленно, лениво — и был похож на медведя. Руки его всегда были засунуты во вздутые мешками карманы грубых брюк — грязных, засаленных, с прилипшими травинками, в мякине. Крестьяне рассказывали, что он сам боялся своих рук — грязных, жилистых и чудовищно сильных. И плечи у него были такие же страшенные — широкие и согнутые, словно обруч на бочке. Голова, совсем без шеи, казалось, была врыта в них. Она всегда была опущена вниз, к земле. Говорил он, вернее, бормотал слова, грубым, охрипшим голосом, но мы с детства привыкли понимать его речь, в которой никогда не было целых предложений… Но и этой необычной человеческой речью он пользовался редко… Все молчал и, сгорбившись, опустив голову, ходил как горилла. Крестьяне встречая его, заговаривали с ним и, не дождавшись ответа, отходили. Но они его любили — он работал у них на полях и во дворах молча, без устали — от темна до темна.
Никто его не боялся. Даже дети… Даже когда он напивался вечером в корчме. И пьянство его было тихим и немым. Жил он на краю села в оставшейся от отца полуразрушенной кирпичной хижине, набитой соломой, сеном и тряпками. Он не был женат, и едва ли когда-нибудь в голове у него появлялась мысль привести жену в свою кирпичную халупу.
Крестьяне его жалели и говорили, что он очень стесняется своего уродства и потому ходит всегда с опущенной головой. Отец мой, когда отправлялся в село, всегда заводил разговор о Цветане:
— Хороший он, добрый человек… И для дома, и для…
И он не договаривал — вероятно, стыдился добавить: «И для жены, и для детей…» И тогда заканчивал громко и категорично:
— И прекрасный охотник!
Я видел Цветана несколько раз, когда он возвращался пьяным из корчмы. Дети бежали за ним, кричали, дергали его, бросали в него грязью, улюлюкали… Иногда его толкали, и он падал на землю. Они скорее чувствовали, чем понимали, что он их любит и не погонится за ними, не будет бить. И продолжали жестоко преследовать его.
Однажды его столкнули в придорожную канаву. Я спрятался за плетнем в наблюдал. Когда он свалился в канаву, дети разбежались и исчезли. Он поднял голову и поглядел на плетень, в мою сторону… Я вздрогнул от страха и стыда. Но он меня не заметил. Впервые я видел его прищуренные глазки, сидящие глубоко в глазницах, как в пещерах. Они улыбались… Его забавляли эти дети, которые рассыпались в стороны и теперь кричали издали: «Горилла! Горилла!» Мне стало так жаль его и так стыдно за себя и за других детей, что я поклялся никогда не называть его больше Гориллой или Медведем…
Через много лет, однажды осенью, мы с ним отправились на охоту… Он действительно был самым хорошим охотником в селе. Крестьяне рассказывали, что он чувствовал зайца раньше собаки. Знал, в каких кустах тот притаится в ветреную погоду, где греется на солнце, куда прячется от дождя и откуда выскочит во время гона. Выстрелит из своей одностволки, старой, дребезжащей и обвязанной проволочками — всегда попадет без промаха. Отец мой говорил:
— Только у него животные не мучаются. Умирают сразу… Хороший человек! Отличный охотник!
Еще прежде чем рассвело, мы прошли по холмам около села к редкому старому лесу. Мы были уже высоко, когда залаяли собаки. Цветан расставил охотников по местам быстро, молчаливо, без слов — лишь движением пальца. Мы его понимали, и каждый бежал занять свое место. Я пролез за кусты и скрылся за ними с таким расчетом, чтобы быть неподалеку от Цветана: был уверен, что оттуда, где встанет он, и выскочат зайцы… Он не знал, что я спрятался поблизости и наблюдаю за ним. Он стоял, согнувшись за терновником, около которого вилась едва заметная лесная тропинка. Сжимал ружье, выжидал… Собака уже лаяла и скулила; замолкала на миг и снова взвизгивала совсем близко. Лай подсказывал, что заяц уже должен выскочить где-то около нас. Но странно — почему-то он не выскакивал. Собака лаяла и вертелась все на одном месте — в лощинке за дорожкой. Мне стало казаться, что это лисица затеяла игру с собакой. Я внимательно наблюдал за Цветаном: по его поведению хотел понять, что делать. И вдруг увидел, что он отложил ружье в сторону… Стоял на месте, как бы застыв — не шевелился, глядя, как завороженный, на землю у своих ног. Присмотрелся пристальней и я.
И увидел зайца… Маленький,