Дневник, написанный задним числом - Тодор Генов
— Госпожа… Мы его накажем… Но сегодня мы отложим заседание…
— Я не согласна! — вновь взревела наставница. — Нечего здесь долго обсуждать — все и так ясно! Сегодня…
— Сегодня, дамы и господа, есть нечто более важное для обсуждения, — прервал ее директор.
И когда все учителя озадаченно посмотрели на него, он торжественно произнес:
— Свет с сегодняшнего дня перевернулся! Совершилась большевистская революция в России! Это, дорогие коллеги, сегодня важнее, чем…
Он не договорил и вдруг, обернувшись ко мне, указал на дверь:
— А теперь — уходи! Бери сумку, фуражку — и домой. Я поговорю с твоим отцом!
Снова под пенсне мелькнула усмешка. Учителя уже не смотрели в мою сторону — они возбужденно говорили между собой, и я слышал слова «революция», «Россия», «большевики».
Быстро повернувшись, я пошел к двери. За спиной раздавался голос директора:
— Да, друзья, революция! Большевистская революция! Знайте, что с сегодняшнего дня начинается новая история!
Я затворил дверь и не слышал дальше пророчеств «широкого» социалиста. Но я понял, что действительно в России и в мире произошло нечто очень важное и решающее…
Я вышел. Ученики сбились в кучу, я протиснулся, схватил сумку и шапку, перемигнулся с товарищами по кружку. Они пошли за мной, и я, задыхаясь, зашептал им то, что слышал от директора о большевистской революции… Мы еще не понимали, что значит это для мира и истории, но чувствовали, что это гораздо важнее, чем наш Иисус Христос… Как будто с этого дня и в нашем городе не говорилось ни о чем другом, кроме революции…
В тот же вечер, уже смело, а не притаившись в углу, я стоял среди сотен слушателей в клубе «тесных» социалистов и ловил пламенные слова о Великой Октябрьской революции… Керосиновая лампа с потолка светила, как символ солнца.
Я слушал взволнованный, полный предчувствий, растерянный…
Тогда я впервые услышал имя Л е н и н…
Так начался — восторженно и неотвратимо — мой Октябрь.
Чтобы стать моей судьбой и верой на всю жизнь.
ОСЕНЬЮ, КОГДА И ЛЕС ЗАПЛАКАЛ…
Это было осенью. Поздней осенью, с желтыми, оранжевыми, коричневыми, красными сумерками и серебряными от инея утрами. Лес подходил к самому городу. Забирался во дворы на его окраинах. И мне казалось, что и утро, и сумерки похожи на лес. У них такие же краски. Как лес, они тихие или бурные, иногда мрачные и пугающие. И меня порой охватывал страх…
О смерти я никогда не задумывался, потому что был молод. Жил и не знал еще ни что такое жизнь, ни что такое смерть. Но бескрайний лес, который тянулся далеко и поднимался высоко — к большой горе, пугал меня иногда, сам не знаю почему.
Отец мой очень любил и осень, и лес. Очень радовался инею на деревьях. Для него это был знак, что у зверя уже отросла пушистая, упругая шерсть, и собаки легко услышат его запах на влажной листве. «Если животное убьешь поздней осенью, — мудро поучал он меня, — мех его будет служить тебе и радовать тебя до старости». Он всегда давал мне советы, как мудрец и философ, открывший в охоте и пользу, и смысл, и красоту жизни. Когда он начинал говорить о шкуре серны, то описывал ее, как художественную картину. На ней он видел все цвета осеннего леса: желтый, оранжевый, коричневый, рыжевато-красный и огненно-красный цвет листьев или серый, серебристый, черный и серо-черный цвет оголенных стволов, кустов, высохших полян. Но возможно, он только перечислял их, как охотник, для которого и краски, и иней были только деталями его философии: он говорил, что животные, как и листья на деревьях, поздней осенью умирают спокойно и примиренно. Поэтому и смерть их не должна нас волновать…
В ту позднюю морозную осень отец решил, что уже можно и меня взять на «большую» охоту — на серн и оленей. Мне едва исполнилось четырнадцать лет… Но своими мудрыми советами и мужской верой в мою преждевременную склонность к охоте он сумел сделать из меня спокойного и меткого в стрельбе охотника, который не волновался из-за смерти животного или птицы.
Вечером, когда мы подготавливали ружья, он, улыбаясь, напомнил мне, как два года назад я впервые убил зайца… Я слушал его и краснел от стыда. Действительно, уже тогда я стрелял хорошо и попал в зайца с первого выстрела. Он сразу упал. Но когда я подбежал, чтобы поднять его с пыльной тропинки, то увидел: он еще дышит тяжело, дрожит, пытается подняться. Я не знал, что делать. Не смел нагнуться. Не заметил, что мои глаза стали влажными от слез… Отец, подбежав ко мне, посмотрел и пробормотал презрительно: «Плакса! Охотник»… — и быстро вытащил охотничий нож. Миг — и заяц встрепенулся, вытянул ноги и«спокойно» умер.
И в тот вечер отец повторил свою мысль о главном качестве охотника — спокойно стрелять и убивать…
— Скорая смерть — не смерть. Нет мысли — нет мучений. И на войне так же…
Он о чем-то задумался. Молчал и я, глядя на его поседевшие волосы. Но я не задумывался ни над смертью, ни над страданиями, ни над философией моего отца, который уже постиг смысл и жизни, и смерти, и страданий. Я лишь смущался. Потом он закончил:
— Если смерть тебя волнует — ты не охотник. Животное умирает легко и без мук только при спокойной и точной стрельбе. Не застрелил — помоги ножом. И оно будет тебе благодарно…
Нож у меня уже был — отточенный с двух сторон клинок, рукоятка из оленьей кости и ножны из кожи серны. Ни одно животное еще не благодарило меня за него, потому что отец сделал мне торжественный подарок только за два дня до нашей охоты в большом, настоящем лесу, где водились серны, олени, косули и волки. Гора темнела на западе от города. Когда солнце садилось, она вспыхивала, как охваченная пожаром таинственная крепость, с высокими темными стенами, с чудовищными башнями и глазницами бойниц.
Прежде чем посветлело небо и звезды начали тонуть в нем, как в бездонном колодце, мы уже карабкались по склонам бесконечного — букового, грабового, ясеневого, кленового леса… Когда покачивались кусты или деревья — иней сыпался на нас, как снег. Отец расставлял охотников на позициях тихо, иногда без слов, только взглядом. Мы заняли весь склон, в самом лесу, немного пониже голой вершины. В долине остались другие охотники, которые должны были спустить собак, когда мы займем свои места, просветлеет небо и студеная темнота начнет подниматься к вершине, как влажная разорванная вуаль.
Отец задержал