Королева Виктория. Женщина, правившая Империей - Джулия Бейрд
На крестинах архиепископ Кентерберийский выжидательно держал пухлого ребенка на руках и спросил регента: «Каким именем Ваше Высочество называет этого ребенка?» Регент твердо объявил: «Александрина» – и сделал паузу. Герцог Кентский предложил Шарлотту в качестве второго имени, затем Августу, но регент покачал головой. Он также отверг имя Елизавета. Он не хотел, чтобы этот ребенок, соперник за престол, унаследовал какое-либо из традиционных исторических имен британской королевской семьи. После того, как герцогиня расплакалась, регент, наконец, сказал: «Тогда дайте ей имя матери, но оно не может предшествовать имени императора». Александрина Виктория была непопулярным выбором, так как оба имени были иностранными. Ребенок был известен как Дрина, пока ей не исполнилось около четырех лет. Но затем это всегда была Виктория. Когда в 1831 году в парламенте были предприняты попытки изменить имя на Шарлотту или Елизавету из-за убеждения, что имена Александрина и Виктория тогда не были хорошо известны в Англии, Виктория настояла, чтобы ее имя осталось прежним.
Регент покинул крестины, не обмолвившись с братом ни словом. Враждебность его не утихала: когда герцог Кентский привез малышку Дрину на военный смотр в Хаунслоу-Хит, ей было всего три месяца, и регент закричал: «Что за дело здесь у этого младенца?» Королевские дяди не особенно любили и мать ребенка. У герцогини Кентской был сильный немецкий акцент, и она не прикладывала особых усилий для изучения английского языка, хотя лорд Мельбурн позже сделал вывод, что она хорошо знает язык и ей просто было удобно делать вид, что она им не владеет. Ее речи были написаны фонетически: «Йа сожалеть, что йа так мало гаварить на инглиш». Члены королевской семьи возлагали надежды на старшего брата герцога Кентского, герцога Кларенса, и его жену, чтобы они родили наследника вместо нелюбимого Эдуарда: маленькая Виктория была «настоящей занозой в их боку».
Непопулярный регент был несчастен. Он потерял свою дочь, Шарлотту, и единственного внука в тот же день, и он ненавидел свою жену. Он был довольно толстым и зависел от лауданума для облегчения боли в опухших ногах. Аспирин не был запатентован в качестве лекарства до 1899 года, и существовало мало альтернативных обезболивающих. Лауданум, также известный как настойка на основе опиума, был легален в викторианские времена. Это была смесь трав, опиума, дистиллированной воды и алкоголя, которая широко использовалась в качестве общего средства для улучшения сна, облегчения боли, остановки диареи (обычно вызванной холерой или дизентерией), снижения менструальных болей и метеоризма, притупления боли в родах, а также успокоения ушной боли, зубной боли и боли в горле. Он также использовался для лечения истерии и безумия и помощи при «усталости и депрессии», которые тогда были распространены среди рабочего класса. Он был ключевым ингредиентом в большинстве доступных лекарств, и он был чрезвычайно мощным и вызывающим привыкание. Среди тех, кто пристрастился к усыпляющим, туманящим реальность свойствам лауданума, были Мэри Тодд Линкольн, Сэмюэл Тейлор Кольридж, Чарльз Диккенс и Элизабет Барретт Браунинг. Флоренс Найтингейл принимала опиум после возвращения с Крымской войны, утверждая, что он помог ей с болью в спине. В 1866 году она написала: «Мне ничего не принесло пользы, кроме любопытной новомодной манипуляции по введению опиума под кожу, которая дарит облегчение на двадцать четыре часа, но не улучшает бодрость или безмятежность интеллекта». Жена Данте Габриэля Россетти умерла от передозировки лауданума. Многие члены королевской семьи стали полагаться на него, особенно те, у кого были хронические заболевания, такие как подагра.

Герцог Кентский считал океан гораздо лучшим тоником, чем опиум. В то время как большинство отправилось на море летом, он решил поехать в очень холодную зиму 1819 года, чтобы дать «Виктуар» немного отдохнуть; у нее был ревматизм. Врачи на тот момент недавно обнаружили целительную силу моря. Утверждалось, что оно излечивает слабую грудь, апоплексию и даже послеродовую депрессию – или истощение, как его тогда называли. Соленые ванны настоятельно рекомендовались кормящим матерям. Поэтому герцог отправился сначала разведывать побережье Девоншира, чтобы найти место, где все они могли бы остановиться. Будучи там, он пошел к гадалке. Та сказала ему, что в следующем году два члена королевской семьи умрут. «Любопытно, – размышлял он. – Интересно кто?» Одним из них должен был быть его безумный отец, король Георг III, а вот личность второго он бы никогда не отгадал.
Несколько недель спустя он привез свою семью в коттедж, расположенный в маленькой долине недалеко от берега. По дороге они остановились у епископа Фишера, старого наставника герцога. Маленькая Виктория сорвала с него парик – ранний признак непочтительности к епископской власти, которая продлилась всю ее жизнь. Они заехали в дом во время метели на Рождество. Зима была суровой, дом атаковали злые, колючие ветра, но герцог был крайне доволен. Он писал другу о том, насколько сильна его девочка: «Боюсь, что, по мнению некоторых членов моей семьи, которые считают ее самозванкой, она слишком здорова». Виктории было всего восемь месяцев, но она была размером с годовалого ребенка – и ее отец был убежден, что она унаследовала «сталь его души». Первые два зуба прорезались «без малейшего неудобства»; она едва вздрогнула. Как-то, когда она спала в своей детской комнате в коттедже, местный мальчик, охотящийся на птиц, случайно прострелил ее окно пулькой. Герцог сказал, что она держалась под «огнем» как истинная дочь солдата.
7 января, в шторм, герцог Кентский отправился на долгую прогулку вдоль скал со своим конюшим Джоном Конроем. Вернувшись, он вошел домой с парадного входа и стал жаловаться, что от холода у него болят кости. После того как у него поднялась температура, его перевели в комнату потеплее и дважды пускали ему кровь, но ему не становилось лучше. Единственный врач, которого они могли вызвать в такие сжатые сроки, Уильям Матон, не говорил по-немецки. Доктор Матон вновь сделал кровопускание, поставил банки и пиявок.
В то время было обычной практикой, когда на коже делали надрез, а поверх него ставили нагретую банку. По мере остывания банки кровь стекала в вакуум. К концу лечения герцог потерял около трех литров крови. Герцогиня была опечалена и зла, но не могла усомниться в мудрости врача. Она писала, что «едва ли было место на его дорогом теле, к которому [не]
Ознакомительная версия. Доступно 40 из 199 стр.