Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
— А ты как сюда попал? — спросил старпом и в сердцах выругался. — Что у тебя своего места нет? А ну…
Он не договорил. Моторист виновато хмыкнул и сказал:
— Да понимаете, Михалыч, батя едет в моей каюте. Решил он домой съездить, а здесь наше судно как раз. Третьего помощника я предупредил, ревизора тоже. А вас не было — не нашел.
Кажется, старпом собирался еще раз выругаться. Во всяком случае, когда парень только начал говорить. А потом он вдруг отошел. Как-то сразу.
— Батя? — переспросил он. — Тот самый? Не врешь? Ну ладно, это хорошо. Старику надо отдохнуть. Дрыхни здесь, бог с тобой.
Мы вышли из каюты, и он пробормотал:
— Старик, значит, едет. Ну ладно.
Мне и в голову не пришло, что отец моториста — мой знакомый старик. Я просто подумал, что, наверное, это хороший человек, если люди, знающие его только по рассказам сына, так заботятся о нем. Теплые рассказы сына об отце всегда много значат.
Старпом все-таки нашел для меня место и окончательно успокоился. Но это уже неважно.
* * *
Утром я вышел на палубу и сразу увидел его, моего знакомого старика. Он преспокойно стоял у кормового планшира и смотрел в море — на прямой, ровный и широкий след от винтов. След тянулся до самого горизонта, а там, на горизонте, безуспешно пытался спрятаться в тумане кунаширский вулкан Тятя. Туман не мог укрыть его всего — вулкан был слишком большой.
Старик стоял спиной ко мне, но не узнать его было невозможно. Он — прямой, высокий, худой, волосы у него совсем белые, и не поймешь — то ли совершенно седые, то ли слишком светлые. Скорее всего, и то и другое.
Он обернулся, увидел меня и нисколько не удивился. Впрочем, удивляться скорее следовало мне. Я никак не ожидал встретить его на судне, которое шло на Сахалин.
— А-а, газета, — сказал он. — Здравствуй. Домой возвращаешься?
Я кивнул, и он сказал так же спокойно:
— Я тоже. Чего удивляешься? Командировка кончилась, а у меня дома дел достаточно. Картошку пора сажать, старуха одна не справится.
Я не скрыл своего удивления.
— Во, во, огородом еду заниматься, в хозяйстве копаться.
Он говорил это уже сердито, смотрел прямо на меня, а я все равно не верил ему. Не мог старик уехать с Курил, не окончив дела, только ради огорода. Я так и сказал ему. Он не ответил и сделал вид, что его страшно интересует касатка, кувыркавшаяся метрах в ста от судна.
След от винтов тянулся до горизонта, упирался в вулкан Тятя, и вулкан становился все меньше и меньше, и скоро он так съежился, что туман одолел его. Мы уходили все дальше от островов, мы шли к Сахалину. И верил я или не верил старику, а он был на борту нашего судна.
* * *
Первый раз я встретился с ним в Крабозаводске. Вы, наверное, слышали о рыбобазе, которая строилась в Крабозаводске, на острове Шикотане, самом южном из обитаемых островов Курильской гряды? Эта рыбобаза — одна из крупнейших на Дальнем Востоке, она рассчитана на выпуск десяти миллионов банок консервированной сайры в год. Для строительства ее отвели очень сжатые сроки. Чтобы уложиться в них, стройку объявили ударной, назвали передним краем.
На шикотанской стройке трудностей было много. Строительство испытывало недостаток в самом необходимом.
В первый день приезда на Шикотан я ночевал у главного механика базы. Часов до двух толковали мы о делах строительных. Механик — молодой еще человек с покатым лбом и очень выразительными, немного усталыми глазами, горячо говорил о плохом снабжении рыбобазы:
— Ведь нет у нас нужного оборудования, техники. Нет до сих пор. Когда же монтаж вести?
Несколько месяцев назад он приехал на Шикотан из большого южного города. В прошлом году заочно окончил институт. Работать ему приходилось на солидных материковских стройках, и он никогда не сталкивался с таким плохим снабжением.
Он был на ногах по многу часов в день, страшно уставал, и больше всего — от бесконечных претензий слесарей и монтажников.
— Долго будем сидеть без дела? — спрашивали его люди.
Он и сам хотел бы задать этот вопрос, но здесь, на Шикотане, никто не смог бы ему ответить. Суда с оборудованием все не подходили, и было не известно, когда они, наконец, подойдут. У главного механика опускались руки.
На следующий день я зашел в его конторку в механической мастерской. У него был очень усталый вид.
Мастерская была маленькая и вся пропахла нагретым маслом — как и все мастерские, маленькие или большие.
В углу гудел старый-престарый «ДИП».
— Вот полюбуйтесь, — сказал механик, и круглые глаза его стали злыми. — В мастерской даже тисков нет, никакого измерительного инструмента. Станки еле дышат. Гайку выточить — целые мучения. Иной раз приходится к соседям идти — приморским строителям. На консервном заводе пора монтаж вести — а как? Оборудования никакого нет. Подъемных механизмов нет. Ну как работать? Люди простаивают! Стоим!
К нам подошло еще несколько рабочих. Они кивали головами, и, видя, что у меня в руках блокнот, наперебой говорили о всех недостатках строительства.
А старик не подходил. Я сразу увидел его — высокую худую фигуру, белые волосы и умное морщинистое, загорелое лицо. Он стоял в стороне и прислушивался к разговору, а лицо его было сердитым и чуть насмешливым.
Потом он махнул рукой, что-то пробормотал и пошел к выходу. Хлопнула дверь, и главный механик обернулся.
— Наш монтажник, — сказал он. — Иван Потапович Семеновский. Приехал в командировку из Холмска монтировать оборудование на электростанции — вместе со своим напарником. А монтаж-то задерживается. Подъемных механизмов нет. Один двигатель еще не пришел, а к тем двум, что прибыли, многих деталей нет…
Я вышел вслед за Семеновским и догнал его. У него было все то же выражение лица — сердитое и насмешливое. Кажется, он не испытывал особого желания разговаривать со мной, вероятно, считал, что этот разговор ни к чему не приведет.
У самого здания электростанции он все-таки стал более словоохотливым. Мы присели на краешек штабеля из бруса, и он произнес целую тираду о неумелых руководителях, которые только и делают, что паникуют.
Я не понимал, к чему он клонит. Я сказал, что оснований для беспокойства у руководителей более чем достаточно: оборудования, техники действительно не хватает.
Он и не дослушал. Махнул рукой и отвернулся. Дескать, надоели старые песни. А потом вдруг повернулся и сказал очень миролюбиво, как будто втолковывал общеизвестную истину