Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
— Не знаю, — сказал он. — Не знаю. Ты лучше поговори с этими ребятами. А то некоторые все больше о заработках говорят. За деньгой что ли приехали?
* * *
…А сейчас он невозмутимо расхаживает по палубе буксира, и буксир уходит все дальше от Шикотана — к Сахалину.
Целый день он бродил по судну, сидел в своей каюте, и у него явно не было особого желания разговаривать.
Ночью я проснулся, потому что судно наше как-то странно качало. Что-то твердое било в борт, как будто к борту пытался пришвартоваться какой-то большой катер. Двигатели работали на самом малом.
Я вышел на палубу, и все стало ясно. Мы попали в ледяное поле. Буксир с трудом полз вперед, льдины проплывали мимо, со скрежетом натыкались на борта, судно вздрагивало, а они плыли дальше. Мы рассчитывали дойти до Сахалина за сутки, а теперь могли основательно застрять.
На палубу, поеживаясь, вышел старик и стал рядом со мной у фальшборта.
— Вот-те на, — сказал он. — Этак и в двое суток не уложимся. Опоздать можно.
— К картошке?
Он не ответил.
Чей-то голос сказал:
— Льды, батя.
Старик не обернулся.
— Льды, — подтвердил он строго. Рядом с ним стоял его сын — худощавый моторист. Он был в робе — наверное, нес вахту в машине и вышел на минуту.
— Можем задержаться, — сказал сын. И без всякой связи добавил: — Значит решил еще и в Южно-Курильске поработать?
— Не знаю, — сказал старик. — Не знаю.
Но теперь-то уж мне было ясно, что этот вопрос для него решен. Моторист докурил папиросу, швырнул ее на ближайшую льдину и пошел в помещение. Старик оглянулся и проводил его взглядом.
— Невысокий, — сказал он, и голос его неожиданно для меня зазвучал очень мягко. — В мать. А моряком стал. Отслужил в армии, вернулся — токарем работал на моем заводе. А что человек без образования? Я-то не учился — некогда было, а ему обязательно надо учиться. Послал его в мореходку — сейчас вот плавает, скоро диплом получит, механиком станет. Еще двое у меня есть. Одна уже выбрала дорогу — учительницей будет. В Южном учится. Заеду нынче к ней. А третий — пацан еще. Четырнадцать лет. А глаз за ним и сейчас нужен. И воспитывать его особо строго нужно.
Он замолчал и собрался было уйти с палубы. А потом добавил:
— Хвалят люди детей моих. А что хвалить? Если не умеешь из детей настоящих людей сделать — нечего их в свет выпускать! — и он строго посмотрел на меня.
Вот он опять сказал правильно и мудро о большой ответственности каждого перед обществом за своих детей и за дороги, которыми они пойдут. Сказал опять по-своему, значит сам дошел до этого.
…Судно наше содрогалось от ударов. Оно лезло на льды, разбивало их, а сзади оставался чистый след.
Да простят мне избитое сравнение, но, когда я думаю о старике, я вспоминаю этот след. Я думаю, что и за ним остается чистая и широкая дорога, которой он идет по жизни. Остается тем более, что ему приходится пробиваться через льды.
Он так и не сказал мне о цели своей поездки на Сахалин. Я не верил, что он уехал с Курил ради огорода, и он прекрасно понимал, что я не верю.
* * *
На четвертые сутки наш буксир бросил, наконец, якорь на Стародубском рейде.
Потом мы ехали со стариком на дизель-поезде в Южно-Сахалинск. Он опять был настроен на мирный лад и говорил о дочери, у которой скоро начнутся экзамены в институте и с которой он сегодня увидится.
Мы распрощались у вокзала.
— Я пойду, — сказал старик и зашагал, не торопясь и с достоинством, как обычно.
Я видел, как он шел вверх по Коммунистическому проспекту, а потом свернул налево — в главк. Я так и думал, что он пойдет сначала в главк — рассказать о нуждах стройки. Это было самое важное.
Не знаю почему, когда речь шла об этой его поездке на Сахалин, он так упирал на огород. Конечно, огород тоже много значил для него… Он ведь привык обо всем заботиться основательно.
Н. Максимов
ПОЕЗД ИДЕТ ПО РЕКЕ
Очерк

В поезде «Советская Гавань — Хабаровск» порой происходят забавные сценки. Просыпается утром пассажир и, взглянув в окно, бледнеет.
— Что это? Наш поезд — в воде!
— Итак в воде?! — вскакивает с постели другой, но, истолковав увиденное по-своему, успокаивается, качает толстой: — Вот это разлив. Под самую насыпь.
— Какая насыпь? — усмехаются бывалые дальневосточники. — На пароме плывем.
— Поезд на пароме?
Удивляться, действительно, есть чему! Но, пожалуй, даже не столько технике, — хотя она достойна восхищения, — сколько паромщикам, которые на протяжении вот уже пятнадцати лет днем и ночью, зимой и летом, в штормы и туманы, в морозы и снежные вьюги — при отсутствии моста — обеспечивают непрерывное движение поездов через многоводный, широкий батюшку-Амур!
Время летит незаметно. Давно ли на географической карте не было ни Комсомольска, ни «Комсомолки», как первостроители города юности ласково называют железную дорогу в Хабаровск, не было колеи в Советскую Гавань! Давно ли пассажирам, едущим к Татарскому проливу, а затем на Сахалин, приходилось высаживаться с поезда, взваливать чемоданы на спину и тащиться на пристань, чтобы катером перебраться через реку и там сесть в другой железнодорожный состав! Теперь это все позади.
Вот поезд медленно подходит к пирсу. Паровоз — сзади. А у пирса, притянувшись к нему носом, уже стоит паром с железнодорожными путями на палубе. Это — необычное на вид двухпалубное, двухтрубное судно с высокими, похожими на трапеции, мостовыми фермами в передней части. Издали дизель-электроход кажется гигантским утюгом с тупым и широким, как голова сома, носом.
С небольшими интервалами, по одному, паровоз вталкивает вагоны на площадку подъемника парома. Площадка опускается до уровня палубы, где с помощью лебедок вагон отводится в глубь судна. Производится погрузка. Проходит немного времени — и состав расставлен на палубе. И не успеют еще пассажиры налюбоваться красавцем Амуром, как поезд окажется на другом берегу и пойдет дальше.
— Ну, а зимой как? — нередко спрашивают у команды парома.
Старший помощник капитана Георгий Миронович Попов, эдакий Алеша Попович, — щуря в улыбке глаза, обычно говорит:
— Зимой еще проще: разбросаем по льду шпалы, пришьем к ним костылями рельсы — и поехали!
— Сами и путь строите?
— Сами. Мы универсалы: железно-водно-леднодорожники…
Слушая этого добродушного человека богатырского сложения, можно и впрямь поверить, что паромная переправа — дело, если и не совсем пустяковое, то уж во