И ты это видел - Давид Зильберман
Итак, мы вдруг увидели с чердака, что к дому подъезжает грузовик. Из него стали выскакивать вооруженные автоматами немецкие солдаты. Часть из них окружили дом, а несколько человек вошли внутрь и, направив в сторону чердака автоматы, потребовали сдаться. Выбора у нас не было, и мы стали спускаться вниз.
В латыше, одетом в черную немецкую форму, мама узнала Вайвода. Когда немцы увидели нас в одетом на нас рубище, еле передвигающихся, они опустили руки с автоматами. Им показали яму, где мы скрывались, и, глядя на все это, двое из них заплакали. Мы стали умолять отпустить нас, и они были готовы это сделать, но Вайвод стал кричать и размахивать пистолетом. Он кричал им, что они отпускают «партизан» и что он будет жаловаться.
Под его давлением нас посадили в грузовик и повезли в город, в комендатуру. Когда нас стали из него высаживать, наверное, все, кто в этот момент оказался поблизости, сбежались смотреть на нас. Конечно, нас узнали. Люди плакали. Нас завели в комендатуру к заместителю коменданта. Мама стала плакать и просить отпустить. Она ему говорила:
— Посмотрите на нас. Какие же мы партизаны? Мы несчастные люди — только потому, что мы евреи. Мама говорила на идише, и немцы ее хорошо понимали.
Заместитель коменданта решил нас отпустить. А Вайвод опять стал угрожать и потребовал посадить нас в машину и отвезти в лес к коменданту. Мама стала умолять его, говоря ему:
— Езуп, мы же выросли с тобой рядом, жили рядом. Отпусти нас. Зачем тебе наши жизни?
В ответ он ударил маму рукояткой пистолета по голове, и она упала. Немцы подняли ее. Заместитель коменданта все-таки побоялся угроз Вайвода, и нас посадили в грузовик. В него сел сам Вайвод, и нас повезли в Ликсненские леса, где находился комендант с командой. Я не уверен точно, но отец после войны говорил мне, что это была полевая жандармерия СС[36]. Кроме коменданта их было еще 13 человек. Вайвод сдал нас под расписку коменданту и уехал. Комендант был сущим фашистским зверем.
Он приказал:
— Евреям-свиньям есть не давать!
Было уже темно, и мы сели под какое-то большое дерево, где посуше. Комендант заставил нас перебраться в низкое место, где хлюпала вода, и там он заставил нас лечь. Потом он сел на мотоцикл и уехал.
Ко мне подошел молоденький солдат. Он принес мне хлеба, перенес меня в более сухое место, подстелил мне свою шинель и очень плакал. Остальные солдаты спустя некоторое время тоже подошли. Принесли всем немного еды и попросили маму рассказать, кто мы и как очутились здесь. Мама рассказывала почти всю ночь. Под утро вернулся комендант и опять громко приказал не кормить нас. Так продолжалось четыре дня. Как только комендант уезжал, нас кормили.
В полдень четвертого дня приехал комендант, собрал солдат в стороне, что-то им говорил минуты две-три и уехал. К нам никто не подходил. Они о чем-то говорили между собой, собравшись в стороне. Так продолжалось часа два. Мы поняли, что это последние часы нашей жизни. Потом они подошли к нам все. Заговорил самый пожилой из них. Он сказал, что им приказано нас расстрелять, так как русские наступают и им нужно сниматься с этого места. Комендант приказал расстрелять нас в лесу через дорогу. Они решили между собой, что если комендант будет присутствовать при расстреле, они исполнят приказ. Они просят прощения у нас и у Бога. Если же он будет ждать их на дороге, они нас отпустят.
Нас подняли и повели в соседний лес. Переходя дорогу, мы увидели на ней коменданта на мотоцикле. Он за нами не пошел. Немцы завели нас подальше в лес, выстрелили несколько раз в воздух, чтобы комендант слышал выстрелы, дали нам немного хлеба и коробочек спичек. Они сказали, чтобы мы спрятались на два дня и что через два дня здесь будут русские.
— Но если вас поймают, — сказали они, — нас расстреляют всех вместе.
И они ушли. Мы спрятались в кустарнике и, дождавшись темноты, пошли в сторону полей, где росла высокая рожь. В ней прятаться было более надежно. В этом ржаном поле мы пролежали сутки. На вторые сутки днем мы услышали с дороги русскую песню «Катюша». Мамин двоюродный брат Шафир пополз в сторону дороги, чтобы убедиться, что действительно русские солдаты уже здесь. Он выполз на дорогу, и его увидели солдаты из проезжающей мимо машины. Они остановились, и Шафир им сказал, что во ржи лежат еще пятеро, в том числе ребенок и женщина. Солдаты прибежали к нам и вынесли меня на руках к дороге. Офицер из этой машины (это был капитан Серебряков, москвич) послал солдата за санитарной машиной, которая вскоре приехала. Нас уложили в нее на носилках и повезли в госпиталь в Прейли. В госпитале нас искупали и одели в солдатское больничное белье. Нас осмотрели врачи. У меня была полная дистрофия. Кормили нас только жидким и понемногу, чтобы мы не умерли от переедания. Так мы потихоньку стали возвращаться к жизни. В госпитале в Прейли мы пробыли почти месяц. Затем госпиталь переехал в Даугавпилс, и нам предложили переехать тоже. Мы согласились.
Была еще одна немаловажная причина уехать из Прейли. Все мы, спасшиеся, были единственными живыми свидетелями. Мы знали, кто из местных жителей участвовал в расстрелах, кто их организовывал и осуществлял. Мы побоялись оставаться в Прейли, понимая, что живые свидетели расстрелыцикам не нужны. В Даугавпилсе нас продолжали лечить в госпитале. Мое лечение продолжалось почти год, пока я не встал на ноги.
Мордух Хаги, студент 4-го курса Ленинградского Технологического Института. 1958 г.
После освобождения Прейли и Даугавпилса органы НКВД[37]вылавливали в лесах бывших пособников фашистов. Маму и отца приглашали на следствие и суды для опознания и свидетельских показаний. Многих из расстрельщиков по свидетельским показаниям родителей, Осбандов и Шафира осудили как военных преступников. Но мы искали Вайвода. Где-то в середине