Четырежды в бегах - Сантери Палерма

Осматривая свои раны, я заметил, что они уже заживают. Осторожно промыл их в речной воде, потом весь окунулся по пояс в воду и вымылся основательно. После этого погрелся на солнышке, выстирал одежду в реке, помыл сапоги и повесил на дерево, чтобы просохли. Только нижнее белье никак не удавалось отчистить — не хватало мыла и горячей воды Особенно я был озабочен рубахой, которая была испачкана кровью и оставалась оранжевой, как я ни старался ее отстирать. В конце концов она разлезлась в моих руках, и я бросил ее в реку, предварительно наполнив песком, чтоб не всплыла.

Итак, я стал бродягой без рубахи… Обождав, пока лохмотья немного подсохли, двинулся дальше. Вечером вышел на шоссейную дорогу. Я пересек ее, недоумевая, откуда и куда она ведет. Сквозь лесную чащу синело озеро, на берегу которого стоял одинокий дом с несколькими надворными постройками. Я направился к дому, остановился и, подумав минутку, вошел.

Дома была только девушка, лет двадцати, которая испуганно посмотрела на мои лохмотья и рану на лбу. Она не ответила на мое приветствие. Я повторил его и добавил:

— Вы не приходите в ужас, — со мной случилось небольшое несчастье. Я упал с телеги; молодая лошадь испугалась и понесла, словно бешеная… Я ехал из Рихимяк; закупаю масло.

Эти слова помогли. Девушка хлопнула ладонями и воскликнула:

— Боже мой! Я-то перепугалась и подумала, что вы разбойник какой-нибудь. Где же ваша лошадь?

Вопросов сыпалось столько, что я не успевал отвечать. Я продолжал выдумывать в том же духе. Объяснил, что, очнувшись от падения, я приполз в какой-то сенной сарай, а о вознице пока ничего не знаю. Высказал предположение, что мой возница мог проехать мимо этого дома, но девушка мотала головой и уверяла, что весь вчерашний день она находилась на поле и не заметила никакой лошади. Я притворился весьма озабоченным по поводу того, что у возницы, мол, остался мой чемодан. Потом, заказав литр молока и сухой хлебец, я наскоро поел, заплатил за съеденное, попрощался с девушкой и отправился дальше.

Снова вернувшись на большую дорогу, я направился через леса напрямик к северо-западу.

До следующего вечера и в ночь прошел несколько десятков километров. Более крупные деревни обходил, а мелких не страшился, так как знал, что оттуда нет телефонной связи с прочим миром.

Утром выбрался на шоссе, проходящее с юго-востока на северо-запад. Это был выборгско-тавастгусский тракт, путь отступления нашей северной армии… Приблизительно на расстоянии одной мили отсюда находилось местечко Сюрьянтака.

На солнечном пригорке я прилег отдохнуть. Поотдохнув малость, пошел дальше. Около Сюрьянтаки я встретил мужчин, женщин и детей, которые раскапывали развалины своих жилищ. Они заметили меня и пристально посмотрели как на странного прохожего. В толпе я различил несколько человек, на которых были надеты форменки охраны. Покуривая, я спокойно пошел мимо. В стороне от развалин стояли избушка и дом пожарной дружины, уцелевшие от артиллерийского обстрела. В доме пожарников наша разведывательная группа неоднократно останавливалась. Я подошел к избушке и постучал в дверь. Открыла старуха и, удивляясь моей неприглядной наружности, спросила:

— Кто, по какому делу?

В тот же миг она узнала меня и вскрикнула.

— Да это ты! Войди, пожалуйста, — неужто еще можно видеть живого красногвардейца? Что у тебя на лице?

От плача голос ее дрожал. Она сперва не обратила особенного внимания на мои лохмотья. Затем я изложил ей версию о падении с телеги, Войдя в избу, я застал детей, игравших на полу. Спросил о хозяине. Тогда хозяйка разрыдалась.

— Отца нет в живых… Одна осталась и пятеро детей… скоро будет шесть. Отца расстреляли…

Я вздрогнул. Стало тяжко. Хозяина, оказывается, застрелил в лагере стражник, когда тот, склонившись над котлом, выскребывал оттуда кашу… Стражник застрелил его просто из любопытства: ему было интересно видеть, как арестованный упадет в котел… И этот хозяин не служил у красных, однако был задержан, когда деревня была захвачена белыми. Это было в порядке вещей в то время: бедняка-крестьянина уводили в лагерь прямо с поля, от сохи.

Я был голоден, но даже чувство голода исчезло, когда я задумался над подобными гнусностями.

Я попросил у хозяйки, чтобы она продала мне одну из рубашек, которые, вероятно, остались от мужа. Она молча вынула рубаху из комода. Я вышел в сени и надел ее. Вернувшись в избу, я спросил у хозяйки:

— Не страшно ли вам жить здесь, на опушке леса? Здесь ведь похоронено так много людей… Тут, под самым окном, лежат двадцать два военных бандита, которых наши расстреляли.

Хозяйка печально посмотрела на улицу и ответила:

— Нет, я их не боюсь. Они получили правильную смерть… Еще там, недалеко, похоронено шестьдесят немцев, что убиты в последнем бою у нашей деревни. Но страшно вспомнить о тех, которых расстреляли в этом лесу… Разве можно было смотреть, как их убивали?.. Даже днем стоит это перед глазами…

Да, у опушки леса, у самой избы, было действительно такое место, которое могло нагонять на людей жуть. Даже на тех, кто не видел, что здесь происходило… Тут, в нескольких метрах от избы, выходила из леса дорога Хаухо, на всем протяжении залитая нашей кровью… На этой дороге оставалась колонна беженцев, когда наша артиллерия заставила немцев у Сюрьянтаки замолкнуть и отступить от пылающей деревни. Эта дорога стала дорогой смерти для несчастных беженцев. Безоружные, они выходили из лесу, и, по мере того как показывались на дороге, неприятельские солдаты стаскивали их с телег и расстреливали как дичь тут же, на лесной опушке. Мужчин, женщин, детей… Кровь лилась ручьями, и трупы громоздились грудами… А эта женщина осуждена была все это видеть из окна своей избушки и чувствовать, что нет сил отвести от этого ужаса глаза…

Тогда ей показалось, что на свете нет жалости.

Я понимал ее и посоветовал:

— Вам лучше продать эту избушку или обменять на другую, а то вам никак не забыть этой кровавой бани.

Она сразу не ответила. Отведя меньшего ребенка сторону, к старшим, и приказав, чтобы они не пускали малютку к грязному ведру, она сказала:

— Что-то надо сделать, это верно! А то и самой умереть… Куда я денусь с такой кучей ребят! Я не могу их прокормить. Боюсь, что сойду с ума: целыми неделями не сплю…

Я утешал женщину, как только мог. Рассказывал ей простыми словами, как в буржуазном лагере обостряются противоречия; как лахтари раскалываются на враждебные друг другу группы: белых — сторонников короля и синих — республиканцев. Что-то упомянул также об