Четырежды в бегах - Сантери Палерма

— Лайхо! Будь теперь молодцом. Давай осмотрим эти наручники: быть может, нам удастся открыть их…

Наручники были стальные, но довольно тонкие, и я в тот же момент стал гнуть их рукой, стремясь освободиться от этого проклятого «браслета». Но товарищ не пожелал этого.

— Нет, братец, ты это брось. Не думай убежать. Сам будешь расстрелян, а мне присудят больше. Слышь, не дергай, а то я позову на помощь…

Он начал тянуть свою руку, чтобы мои попытки не удались. Тут уж я стал его проклинать… В эту минуту я заметил, что поезд приближается к станции, и в голову пришла ужасная мысль. «Предатель ты, — промелькнуло в сознании. — Теперь ты умрешь! Колеса паровоза раздавят тебя, и я убегу в лес с болтающимися обрубками твоей руки. Или же умрем вместе…»

Я подтащил его ближе к рельсам и поднял свободную руку, чтобы нанести ему сперва оглушительный удар, а потом толкнуть под колеса; самому же мне предстояло расположиться вдоль рельс и, как только колеса сделают свое дело, скрыться в сумерках леса… Но Лайхо удалось рвануться в сторону с такой силой, что я потерял равновесие и упал. Он, очевидно, угадал мои намерения… Поезд промчался мимо, и роковое мгновение прошло. Оба мы были бледны и дрожали.

Через несколько минут подошел наш конвоир и предложил войти в вагон. Там мы нашли свободный угол и, не показывая наших наручников, молча уселись по местам. Я продолжал дрожать, и агент не мог не заметить этого. Он спросил:

— Вы совсем бледны: что с вами?

Я объяснил, что наручники жмут; это, действительно, была правда. Полицейский взял ключ, ослабил немного наручники и сказал беспечно:

— Да, повенчал я вас немного туговато, или вы сами их зажимали. Теперь все в порядке.

Он положил ключ обратно в карман жилета и казался спокойным. Тут же поезд тронулся, и Рихимяки остались позади. Пошел небольшой дождь.

Полицейский вынул из кармана газету и начал читать. Я последовал его примеру, но вскоре бросил, ибо газеты меня более не интересовали. Украдкой озирался вокруг, и в душе тлела единственная надежда — бегство! Все же я делал вид, что читаю, и не убирал газеты. Рядом со мной сидел товарищ, по несчастью в тяжелом раздумьи и глубоко вздыхал. Его будущее тоже казалось невеселым.

За окном повечерело. Проехали Хикия и приближались к станции Ойти. Я неотступно думал о бегстве, и скоро план мой был готов.

Бросив газету на скамейку рядом с полицейским, я сказал равнодушно:

— Ну, что ж, пожалуй, большой беды нет. Скоро будет коронование короля, а тогда, наверное, дадут и амнистию. Плохо только то, что в лагерях питание заключенных очень скверное.

Агент поднял глаза из-за газеты и сказал:

— Да, это действительно так, амнистия вполне возможна. Питание арестованных тоже улучшено; недавно я ехал из Лахти, и там гнали большое стадо скота по направлению к лагерю.

Я изумился и сказал:

— Ну? Тогда и в лагерях не страшно!

А про себя решил, что сыщик врет самым беспардонным образом. «Стадо скота, — подумал я, — это, наверное, был не скот, а новые колонны арестованных; ты же, плут, принял их за коров…» Но вслух сказал:

— Целое стадо скота! Это неудивительно: волов и быков в Финляндии немало. Вы сами видели это стадо?

— Нет, я должен признаться, что сам не видал, но на станции рассказывали о том, что прошло стадо коров-буренушек. И были быки…

Про себя я подумал, что это сыщицкое «стадо» все же подозрительно похоже на колонну арестованных женщин и красногвардейцев, но вслух ничего не сказал. Поезд подошел к станции Ойти, постоял немного и пошел дальше. Я подождал, пока поезд развил полную скорость, и сказал агенту:

— Как же теперь, быть: мне нужно бы уборную, а там двоим никак нельзя поместиться.

Это было главное из того, что я хотел сказать, а предыдущими разговорами я старался только сделать нашего проводника более беспечным. С нетерпением ждал, что полицейский ответит.

— Ага, — ответил он, — придется открыть наручники. Он вынул ключ из кармана и посмотрел кругом. Я угадал, почему он озирается, и сказал:

— Дайте я открою, чтобы никто ничего не заметил.

Он отдал ключ, и я открыл поручни. Я встал и направился к выходу, а полицейский остался сидеть. Прикрывая стеклянную дверь вагона, я заметил, что он внимательно следит за моими движениями…

Я открыл дверь в уборную и вошел туда. Но в ту же секунду я выскочил обратно, распахнул дверь на площадку, оттолкнул стоявших там пассажиров в сторону и очутился на ступеньке… Ветер ударил в лицо… Сзади несколько рук пытались вцепиться в мою одежду… Я разбежался… и окунулся в быстро мчащуюся подо мной глубокую темь… Упал на мягкий песок, покатился кубарем, ударился лбом и боком о какие-то твердые предметы и лишился чувств…

Придя в сознание, я сообразил, что лежу довольно далеко от железнодорожной насыпи. Мелкие капли дождя струились по лицу. В мыслях была полная путаница. Мне было холодно, но, пытаясь встать, я почувствовал, что тело отяжелело. Кругом стояла полнейшая темнота. Я закрыл глаза.

Тут же сразу надо было уяснить свое состояние. Я снова напряг силы и постарался встать. Это удалось, и радости моей не было границ. Серьезных ушибов, очевидно, не было. Чувствовалось головокружение. Я снова присел.

Ощупывая свое тело руками, я наткнулся на что-то липкое. Понял, что это кровь, которую дождем размыло по коже. Очевидно, я долго пролежал. Платье было местами разорвано.

Вспомнил, что во время прыжка с вагона я потерял шапку. Поняв, что она может навести полицейских на мой след, я начал искать ее и, к счастью, скоро нашел. Стряхнув с шапки воду и грязь, я надел её.

Пакет с бутербродами, мокрый от дождя, сохранился в кармане. Там же оказались папиросы, спички и несколько марок денег. Все мокрое.

Ползком перебрался через изгородь, отделяющую полосу железной дороги, и очутился в лесу, Чувствовалась страшная слабость и усталость, но мысль о том, что я снова на свободе, дала новые силы. Присев на камень, я достал мокрый бутерброд и с удовольствием стал кушать.

Тут до моих ушей долетело несколько ружейных залпов и собачий лай. Я встревожился и прекратил еду. Послышался также грохот приближающегося поезда. Поезд прошел мимо, и стрельба прекратилась. Дождь продолжался. Зубы начали стучать от холода. Крупные дождевые капли падали с елей на голову. Шляпа перестала защищать: ее пришлось снять и положить на пень. Я