Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца - Евгений Александрович Тростин
Завтра утром идти в Консерваторию к Черепнину впервые по дирижёрству. Сегодня я праздновал и научные классы пропустил. Эти дни у нас гостит m-lle Louise.
20 сентября
Roblin. Когда мне было семь лет, она почти прямо из Парижа семнадцатилетней девочкой была взята ко мне и прожила в Сонцовке почти два года; потом уехала; потом опять, когда мне было двенадцать лет, пробыла у меня около года. Теперь она в Пскове, где у неё много уроков, но нас не забывает, так как ужасно любит маму, и иногда на несколько дней приезжает, как и теперь. Ещё когда впервые она была у нас в Сонцовке, я научился в шахматы и её научил. Теперь она попрактиковалась. Мы играем; пока сыграли восемь партий с результатом 6–1–1.
В последний раз Захаров говорит мне:
– Приходите как-нибудь к нам. С братишкой (мой ровесник) в шахматы поиграете!
– Благодарю вас.
– Так придёте?
– Хорошо, непременно.
Хотя мне бы очень желательно завести с ними покороче знакомство, но я, разумеется, с первой клички не пойду; пусть повторит ещё раз, другой, да объяснится правильней, да обстоятельней – тогда с моим удовольствием.
28 сентября
Всё идёт мало-помалу. Занятия в Консерватории разгораются тоже мало-помалу, и во всё это втягиваешься всё больше. У Черепнина начали дирижёрство. Предполагалось три человека, а накатило чёрт знает сколько, и выходит бестолково. Когда он вывесил аншлаг и пригласил нас пожаловать в такой-то день, то я, помня, как было с Лядовым, к Черепнину на зов аншлага не пошёл. Когда же он осведомился обо мне и кто-то отвечал, что Прокофьев-де теперь посещает научные классы и верно там, то уважаемый старший преподаватель произнёс: «Значит, науку предпочёл искусству!..» Острота директорская, достойная бывшего нашего Бернгарда. В моём стойле (как я называю научный класс) всё по-старому. Ученики мне не нравятся; по возможности их избегаю. Ученицы возбуждают странные, скучные чувства, которые ежеминутно очень меняются. Анисимова не нравится; кстати, она самая молодая в классе. Идиотов в смысле науки не оберёшься! Удивительный класс.
Заболел Мясковский воспалением слепой кишки. Теперь эта болезнь часто бывает и её хорошо умеют лечить, но времени отнимет недель пять-шесть, не меньше, думаю. Бедный! Послал ему письмо; может как-нибудь сам забегу; только далеко: целых семь вёрст.

1 октября
Из Озерков вернулся. Туда мы с тётей Таней ездили на два дня: поехали вчера утром, и вот теперь вечер, только что вернулись. Живут в Озерках тёти Танины знакомые Понофидины, муж и жена, детей нет; у них там три своих дачи; богатые люди, из хорошего общества, очень образованные, радушные, донельзя любезные, донельзя воспитанные. Я у них впервые. На одной из их дач живут Борковские, давнишние знакомые, главным образом тёти Танины. Это настоящие баре. Ещё не так давно они проживали по сорок тысяч в год, но теперь всё прожили и находятся в бедности, ожидая какого-то наследства. К ним на эти два праздника приезжал племянник их, Коля Акафьев. Мы с ним знакомы очень давно, но видаемся изредка. Ему лет четырнадцать с половиной, кадет, очень талантливо рисует, если ничто не помешает – великим художником будет, довольно умный, хотя не чересчур и зело развращён. Ещё там был Николай Викторович Викторов. Страшно милый господин, певец, иногда выступает, имеет прекрасный баритон, большой комик и очень остроумный. Мы с ним играли на рояле и пели. Играли в крокет, в лото, гуляли, катались на велосипеде – везде он нас смешил. В общем, время провёл очень весело и, кажется, им очень понравился; они все мне тоже. Сергея Ивановича Понофидина не было; он хорошо, говорят, играет в шахматы и даже партии разбирает. Очень звали ещё.
В Консерватории занимаемся; Черепнин восхищается натуральными валторнами; говорит: «Вот в новой моей вещи я думаю поместить натуральные валторны; мне кажется, будет очень свежо…» Хотел ему сказать – свежо предание, да верится с трудом – но как-то промолчал. С m-lle Roblin сыграл всего десять партий (матч) с результатом 8–1–1; вчера она уехала.
3 октября
Сегодня утром приехал папа. Собирался он ещё к именинам, и только теперь бесконечные дела отпустили его. Ехал он с двадцать седьмого сентября, останавливался в Харькове и у Сонцова. Вчера Балаев (учитель русского – я его называю «Балалаев», так как он порядочная балалайка) заставил выбрать роли в «Горе от ума» (почти весь третий акт) и читать в классе, а теперь предложил их выучить наизусть. Я – Антон Антонович Загорецкий; «Горе от ума» я очень люблю, и Загорецкий – очень милая роль, так что я учу с удовольствием. Потерял книгу истории и, отыскивая её, два урока не учил. Сегодня меня класс утешил: мы, говорят, никто тоже не учили. Когда учитель стал вызывать, то многие отказались отвечать, и он им поставил двойки. Вдруг: Прокофьев! Я, разумеется, отказываться в пользу двойки не стал и храбро выступил. Но на моё счастье (мне удивительно всегда и везде везёт!) он возьми и спроси у меня старое: про Лютера и итальянских гуманистов. Я очень зело отвечал и получил, кажется, 5, а может, 4 с половиной. Удивительно! А книгу-то надо купить. Написал кучу благодарных писем за поздравления к именинам. От папы попадает мне за мой почерк. От папы-крёстного подарок – десять рублей.
6 октября
Сегодня – первый вечер серии концертов Зилоти. На концерты в этом году мы не абонировались, так как слишком дорого; вчера я был на репетиции. Кстати: с контрамарками на репетиции вышла такая история. Черепнин обещал их нам добыть, но случилось так, что дирижёров тринадцать, а Зилоти контрамарок прислал десять. Уважаемый старший преподаватель не дал Орлову, которого вообще недолюбливает, ещё одному ученику и мне. Почему мне? Тоже, может, недолюбливает, а может, потому, что самый молодой, чтобы не было нареканий.

Вхожу в класс.
– А я вас обидел! – кричит.
– ???
– Контрамарки не дал.
Я ему сказал довольно длинно, причём напирал на то, что почему Саминский, например, который попал на дирижёрство на «тройке», незаконным путём, получил, а я, законный, – нет?
– А почём вы знаете? Может, Саминский гораздо лучше вас дирижировать будет? Ведь я же не могу из десяти билетов сделать тринадцать!
– Да, это так, но что же мне делать?
– Ну что, что? Застрелите меня!
– Да нет, стрелять я в вас не стану, а только как мне