Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская

Возвращаюсь к зиме и своим «трудам». Самым мучительным делом были походы на Петровский на разбомбленную квартиру за вещами. Раз мне посчастливилось: на набережной Ждановки я увидела лошадь и двух военных, которые впрягали ее в дровни. Я так обрадовалась виду лошади (их почти не было в Ленинграде), что не утерпела и погладила ее. А военные мне вдруг сказали: «Садитесь, мы вас подвезем». И вот я положила на дровни свои саночки, и мы поехали по парку, и я лихо подкатила к своей развалине. Собственных саночек у нас не было. Сначала мне одолжила финские сани наша молочница Матрена, потом тетушка Вовочкиной приятельницы Киры Седых, потом штабной дворник Алексеев.

Первое время мне очень трудно было увязывать на маленьких санях тюки, узлы, бельевую корзину с дровами, книги и вещи так, чтобы вся поклажа на рассыпалась раза три в дороге. Потом я научилась увязывать крепко, как ломовой извозчик, несмотря на то что окоченевшие пальцы не слушались на морозе.

Раз я застряла со своими санями на Биржевом мосту – не было сил сдвинуть их с места. Рядом со мной застряла лошадь. Мужик бил ее кнутом, кнут попал по мне. Раз помог мне какой-то мужчина, раз – девушка – на самом спуске с крутого Дворцового поворота, где тяжелые сани сами собой развили такую скорость, что я не могла с ними сладить. Этот спуск был одним из самых трудных мест всего пути, нужен был опыт и ловкость, и первое время сколько раз сани у меня тут опрокидывались!

Я старалась идти всегда как можно быстрей – гнал голод, холод, мечта о доме. Навсегда остался в памяти зимний вид города, волшебная красота, пылающий закат, пустыня – я один на один со своим Ленинградом! Все вспоминались слова Пастернака[90]:

Однажды шла по Троицкому мосту сдавать кровь и остановилась как завороженная: сверкало солнце, блистал шпиц крепости[91], деревья на Каменноостровском – словно белое кружево и голубая мечеть на фоне голубого неба. Но не моему перу воспеть Ленинград.

Во время этих походов мне часто встречались санки с поклажей, вроде моих: все что-то везли, все куда-то перебирались. На углу царского сада и Дворцовой площади был люк, вокруг которого всегда подтаивал снег. К весне подтаивающее место все расширялось, и как я радовалась, на него глядя, и вместе с тем как оно мне затрудняло путь! Приходилось объезжать все дальше и дальше, а каждый шаг был на счету.

Я должна была вывезти на себе из квартиры кровать, все мелкие вещи и книги, постели и одежду, а это была не шутка: три большие комнаты, большая передняя и кухня были набиты битком. Часть вещей, как и мелкую мебель, я переправила к Пфефферам, Николаевским и Седых – у нас во дворе. И надо было вывезти дрова. Мамины дрова кончились, а у нас было с весны, как всегда, запасено 9 <кубо>метров чудных дров. Но во время взрыва лопнули трубы, залили подвал на полметра вышины, и дрова в этот лед вмерзли. Дом весь осел, и в наш подвал, который всегда был низкий, теперь с опасностью для жизни нужно было пробираться ползком, иногда на животе, иногда по гладкому льду на спине, отталкиваясь руками от нависшего потолка.

Я пыталась нанять мужиков за половину всего дровяного запаса (а дрова были на вес золота!), он они только взглянули и назад попятились: жизнь дороже. А для нас эти дрова были та же жизнь, и мы, мой мученик бесценный и я, в этот подвал вползали и выволакивали дрова из последних сил.

Очень было тяжело и очень страшно. Нависший пол первого этажа ежеминутно мог обрушиться и нас придавить – и ни одна душа не пришла бы на помощь. И раз, когда на расчищенном месте Володинька приподнялся, одна балка сорвалась-таки и его ударила, но он оправился и продолжил работу. Половина дров, вмерзшая в лед и заваленная кирпичами, так и осталась в подвале, и кто-то чужой их сжег и попользовался нашим теплом, когда весь дом разрушили и разнесли по кусочкам. А Володя, когда не осталось доступных поленьев, стал выламывать обрушившиеся балки, и они тоже нам послужили.

Потом, когда он уже не ходил со мной на Петровский, я с одной женщиной, Ксенией, вытащила еще что было возможно и перетащила в подвал к Пфефферам. Условие было: две корзины дров мне, третья – ей. Эти бельевые корзины, полные тяжелых обледенелых поленьев, страшно утяжеляли сани и не позволяли мне вывозить вещей столько, сколько хотелось и было нужно.

У нас была драгоценная библиотека – пушкиниана (много прижизненных изданий), издания XVI, XVII, XVIII веков, книги с редкими экслибрисами и автографами, собрания классиков, архивы, энциклопедические словари, исторические толстые журналы (полные комплекты «Русского Архива» и «Русской старины»), иностранная литература, неизданные рукописные произведения (Мемуары Де Лазари[92], рукопись Липранди[93]) и многое другое, не считая моей нотной библиотеки, содержавшей богатое собрание фортепианной литературы, вокальной, оперы, клавиры симфоний, старинные итальянские, французские и немецкие издания (еще дедовские). Одна библиотека была застрахована на 50 000 рублей.

Самые ценные книги (пушкиниана и другие) хранились в великолепном стокгольмском трехстворчатом с зеркальными стеклами шкафу и в другом – резного мореного дуба. И они-то все и погибли. Шкафы эти упали ничком и погребли под собой книги. И в этом виновата я; был вечный спор между мной и Сашей – я стояла за шкафы, потому что это чисто и красивее, он – за полки. И он оказался прав (точно предвидел!), что книги надо держать на полках.

Все, что было на полках и даже в стеллажах, я все спасла: из-под кирпичей и стекла, но спасла. А те все погибли. Я собиралась выломать топором спинки шкафов и как-нибудь извлечь книги, но не поспела: милые соотечественники распорядились иначе.

Сколько у нас было красивых и редких вещей – мою спальню друзья называли «Эрмитаж»! Как я берегла наш уют, охраняя его от посторонних любопытных глаз, от малейшего вторжения. Почти так же берегла, как свою душу. Моя замкнутость, непроницаемость была не по вкусу многим.