Блокада - Лидия Леонидовна Слонимская
Как я его устраивала, я расскажу потом, сейчас докончу про квартиру. Я 10 дней не ходила на Петровский. Когда я пришла – 21 января 1942 года – дом стоял цел. Я поднялась, открыла дверь в квартиру. Я не поверила своим глазам, я думала, что брежу. Я увидела совершенно пустые комнаты – ни шкафов, ни кроватей, ни верхних ламп, ни одной мебелинки – пусто! И только во всех комнатах весь пол был покрыт толстым слоем писем, рукописей, черновиков, иностранных проспектов. Архив был им не нужен и непонятен. Они выкинули его и разбросали по всей квартире. Я нагнулась, что-то подержала в руках и положила обратно. Из меня разом ушли силы. Я больше ничего не могла, да и не хотела делать. Это был слишком подлый удар.
Долго потом в жакте или на дворе какая-нибудь тварь протягивала мне адресованное нам старое письмо и говорила: «Вам письмо». Я брала без гнева, всё равно всё у них в руках, всё прочли, во всё залезли, всё испоганили, захватили, ограбили. А для кого я уложила так тщательно тот сундук?
А дом еще долго-долго стоял, до самой весны. Они и не собирались его ломать, им нужно было только ограбить, и это они сумели сделать на славу – чисто! Они у меня всё взяли и здорово поживились – на сколько сотен тысяч? Одного только не получили – самой вожделенной радости – зрелища моего отчаяния.
Я сошла с лестницы и прошла между ними по двору (ведь у всех, у всех к рукам прилипало!). Со своим всегдашним каменным лицом, без какого бы то ни было выражения, с предельной брезгливостью, не проронив ни слова. Поистине: всё, всё у меня отнимете – но души и гордости моей не достигнете! Мне плевка своего жалко: я презираю так, что скорее задохнусь от внутреннего крика, чем хоть чем-нибудь себя выдам. Нет, это слишком роскошное зрелище для этой сволочи. И пусть не говорят, что это война. Нет, это исконное русское свойство и это революция: всё еще не награбились, всё еще не насосались. Это бесправие – с одним только правом: на бесчестьем – самым драгоценным. Достоевский угадал[94].
Итак, наш дом стоял до самой весны, когда стали ломать вообще все деревянные постройки. Сломали стадион у Тучкова моста (он пошел еще зимой). Я очень была рада. Эта безвкуснейшая, безобразная постройка в виде каких-то красно-белых треугольников, украшала Ленинград так же, как, скажем, бумажные фестоны украсили бы тронный зал в Зимнем дворце. Ломали быстро, упоенно. Что легче, слаще разрушения? Ломали молниеносно. Сегодня, например, иду по набережной Ждановки, любуюсь на хорошенький домик, висят занавесочки, на балконе – цветы, а на крыше огородик разведен. Иду через день – ничего, пусто, какие-то люди подбирают щепы.
Устроив Сашу в «Асторию», я собрала нервы в кулак и отправилась в госпиталь. Добралась до главного врача (с трудом!), еще до каких-то персонажей, но с первого же слова получила в ответ такие явно заранее заготовленные фразы, что сразу увидела, что ничего здесь не добьюсь. Уже все концы были упрятаны. <…>
И хотя я почти не верила в успех, но я написала заявление в угрозыск, перечислив всё награбленное и указав на госпиталь, управдома Хамухина и квартального Титова. В этом заявлении вкратце изложила описанное на этих страницах. Оно у меня сохранилось, и я перепишу сюда кое-какие дополнительные детали.
«…Управхоз не только не организовал охраны разбомбленного дома, что обязан был сделать, но сейчас же позволил некоему беженцу Потапову разбирать в первом этаже полы и двери. Квартальный Титов заявил, что это вообще его не касается и что он принудительным порядком (?!) заставит меня вывезти вещи. Когда я ему ответила, что немцы нас разбомбили, а он такими действиями довершает наше разорение, он мне заявил, что поступает, как полагается советскому милиционеру. Управдом добавил: „Я вам приказывал убрать мебель, вы вместо этого таскали какие-то книги и дрова. Теперь дом продан госпиталю № 100, у них и спрашивайте“. Я ходила в этот госпиталь (на Новоладожской, в помещении школы № 13). Там одна сотрудница сказала мне, что да, госпиталь увез какие-то ценные вещи, но не для себя, а с целью их сохранения, пока не отыщутся владельцы, потому что имущество отрекомендовано управдомом как бесхозное (!!!). Другой госпитальный работник (по-видимому, рабочий), случайно в этот момент вошедший, с усмешкой сказал: „Ну нет, просто тащили по домам“, а заведующая отозвалась полным незнанием. Товарки же мои по группе самозащиты, по мере возможности следившие за нашим добром, утверждают, что к этому ограблению приложили руку, кроме управдома и квартального, госпитальные работники и местные жители».
Я не стану приводить здесь список разграбленных вещей, он слишком велик, и общее понятие о количестве и ценности нашего имущества в этих записях уже дано. Скажу только, как отозвалось нам на мое заявление и какого заготовленного для нас ужаса, вместо помощи, мы совершенно случайно избегли.
Конечно же, мне ничего не нашли и, наверно, ничего и не искали, но Титов имел какую-то неприятность – и вот что он замыслил: мне лично он уже ничего сделать не мог, но он нашел уязвимый пунктик – он стал подкапываться под мальчика. И вот как. Мой сын родился 25 декабря, т. е. во вторую половину 1923 года. Зимой 1942 года шел призыв первой половины 1923 года. Но так легко было подтасовать даты, приписать к первой половине и объявить его дезертиром! И это было сделано.
В середине февраля, когда все уже было кончено с квартирой, заявление в угрозыск написано и я сравнительно редко бывала на Петровском, из призывного пункта при районном отделении милиции на имя Вовы стали приходить повестка за повесткой, с требованием явки – именно на адрес Петровского, где мы не жили, а он вовсе и не бывал, – и все они накапливались в жакте, причем управдом и секретарь Слитенко, зная наш новый адрес, и не думали нам их пересылать, а нарочно накапливали, чтобы усугубить его вину. И вот прихожу я
Ознакомительная версия. Доступно 14 из 69 стр.