Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Отец выскреб ложкой кашу в чугунке, сказал так, чтобы Наська догадалась:
— Хватит нам прохлаждаться…
Наська спустилась на песок и стала разделывать икру. Она брала гладкие, упругие дольки, разламывала их и пропускала икринки сквозь редкое нитяное сито в подставленный снизу таз. Ястыки отбрасывала в воду и видела, как бледную, клочковатую плеву жадно рвали острыми ртами пестрые мальки.
Разомлевший от водки Коржов, блаженно улыбался, ходил по берегу и не знал, за что взяться. Вспомнив, что старшинка заставил его варить тузлук, он побежал по берегу собирать дрова.
Погода мутнела. Туман лип к воде, оседал в оврагах, скапливался в плотных кронах деревьев, стекал каплями на землю, а потом медленно возник «слепец» — мелкий, липкий, нудный дождь. Он двигался по заглохшему лесу волнами — то затихал, то тяжелел, — нес запахи моря и берега, заваленного душными водорослями. Он был едкий, стылый.
Наська не разгибала спины. Уже два полных таза отец отнес к котлу, прополоскал икру в крепком рассоле и бережно ссыпал в бочонок. Наська все разламывала и разламывала красные дольки и растирала их на мягком сетчатом дне сита. Только изредка она ходила к воде и отмывала сито, заплывшее жирной слизью.
Сумерки наступили незаметно, казалось, просто сгустился, потемнел «слепец». Наська отпросилась домой. Шла она по темному расплывчатому, будто опущенному в воду, лесу и перед ее глазами вспыхивали красные, липкие пятна икры, и лужи под ногами были кроваво-розовые.
3
Сахалинский берег у Заброшенок — чист, пустынен и открыт. За мертвыми домами начиналась тундра с обтрепанными ветром и изъеденными туманом флюгерами-лиственницами, вытянувшими ветви в глубь острова. Настоящий лес начинался у сопок, где слабел ветер и преснел туман. Песок и песок… Песчаные дюны вокруг домов, песок у воды, песчаный бар чуть поодаль, за тихой лагуной. Серо, угрюмо в непогоду. Но зато простор в хорошие дни. Солнце пылает во всю ширь моря, песок нагревается, струит по-южному горячее марево, далекие берега постепенно наливаются синью, легчают и растворяются в воздухе и воде. И слышно далеко по тихой пустыне. Слышно даже, как за дрожащим в мареве горизонтом, где-то у мыса Терпения, матерятся и хохочут на сейнерах рыбаки.
В такие дни проезжал вдоль берега на моторке Сашка Нургун, «экспедитор», как звал его отец. Сашка возил на север, к Каменным мысам, продукты, почту, всякое другое имущество для геологической экспедиции. И всегда он подворачивал к Заброшенкам, просил у Наськи молока, яиц, а за это давал газету или журнал.
Сегодня очень тихое утро, и Наська рано услыхала отдаленный рокот моторки. Она только успела пропустить через сепаратор теплое молоко и собиралась отнести в погреб банки со сливками.
— Мама, ты сама!.. — крикнула она матери, месившей в квашне крутое до желтизны тесто, и побежала к берегу.
Песок был холодный, знобил ноги, но вода не остыла за ночь, и Наська вошла по колена в лагуну. Прибежал теленок, рыжий, с белой звездой во лбу, лизнул колыхавшуюся пену, приняв ее за молоко, брезгливо мотнул головой, взбрыкнул и пустился к дому, выбивая в песке глубокие следы. В устье речки, у дома Коржовых, белым напоминанием о зиме, плавали гуси — им тоже была не по вкусу морская вода.
Глуховатый, слитный рокот постепенно переходил в отчетливое, звучное тарахтенье — моторка приближалась. Она вынырнула сразу из-за высокой песчаной дюны и погнала к берегу веселые, с белыми завихрениями волны.
Сашка Нургун встал, придерживая одной рукой руль, сдернул с головы кепку-жучок и помахал ею, будто хотел проехать мимо. Наська, смеясь, крикнула:
— Вареники есть!
Сашка любил вареники с творогом, заулыбался и круто повернул руль. Лодка с разбегу врезалась в мягкий лесок бара, волна, гнавшаяся позади, наконец, настигла ее, подкинула корму, перевалила через бар и расстелилась в лагуне.
Подхватив подол платья, Наська побрела к лодке.
— Бессовестный, — сказала она, подпрыгивая и садясь на забрызганный и нагретый солнцем нос лодки. — Зачем пугаешь?..
— Да я так… — Сашка еще шире улыбается, его плоский нос растягивается в лепешку, а глаза пропадают в косых щелках; он встряхивает черным, жестким до блеска чубом. — Как поживаете, баптисты?
Наська знает: Сашка метис — мать у него русская, сахалинка, отец — нивх, — и он не верит ни в бога, ни в шамана. Сашка любит подшутить над Наськиной верой и всегда, чтобы она сердилась, называет ее баптисткой.
Наська смотрит с непонятной ей завистью в задорное широкое лицо Сашки, на его темные, голые до локтей руки, радуется свежей матросской тельняшке, красному значку на груди — Саша любит разные значки, у него бывали даже заграничные — и говорит чуть обидчиво:
— Мы православные…
— Право, славные, — смеется Сашка, — славные и смешные немножко. Вот только одичали шибко. Как нивхи раньше. Если будете праздник медведя справлять, меня пригласите, деревянных божков вам сделаю, знаешь, палочки такие заструганные.
Наське грешно говорить с безбожником Сашкой о вере, она вспоминает, как ведет себя в таких случаях мать, строго поджимает губы и отворачивается.
— Ну, ладно… — говорит Сашка и, откинув край брезента, роется в кипах газет, журналов, втиснутых между ящиками с какими-то аппаратами и приборами. Все это пахнет магазином, городом, далекой незнакомой жизнью. — Вот тебе письмецо от подружки, а это от меня «Огонек», читай. — Сашка чуть краснеет, стыдясь собственной доброты, смотрит, сияя узкими глазами, на онемевшую от радости Наську.
Наська бежит к дому, заглядывает в журнал: нет ли чего-либо о Кубе или о спутниках, — привычно сует письмо и журнал в солому за забор; потом пробирается на кухню и нагребает полный Сашкин котелок горячих вареников с творогом. Сверху щедро заливает сметаной.
Сашка, не торопясь, важно принимает котелок, говорит:
— Хозяйка ты чудная, как моя мама. Выходи за меня замуж, увезу на рыбокомбинат, а может, в экспедицию… Плюнь ты на своих баптистов…
Наська молчит.
— Или так уходи, сама…
Наська молча сталкивает нос лодки с бара, Сашка хватается за руль.
— Привет отцу и Коржову. Они, однако, не святым духом живут, знаю… Как бросишь Заброшенки, я им еще покажу…
Наська стоит в воде на