Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Не задумываясь, он ответил:
— Заслужил. — И после паузы: — Правда, кое-кто мне подсказывал — жалуйся! А кому? Самому себе — на себя же? — Он нахмурился. — И еще говорили — как же, мол, ты пойдешь к своему помощнику под начало? Уходи с переправы. Но ведь это только легко советовать. А как я с нее уйду, а? Ну, да сейчас — не об этом. Вы спрашиваете, за что? Дело было в марте. Разбирали мы на льду зимний путь. Ну, я — вроде бригадира. И вот этот самый бригадир встретил у вокзала старого флотского друга — уезжал он — и зашел с ним в буфет. А вино — известный змий-искуситель: так я и «проработал» остаток дня в буфете…
Вероятно, Попов прочел на моем лице сожаление, потому что, вдруг повысив голос, спросил:
— По-вашему, пустяк? Нет! Я и сам не простил бы такого своим подчиненным! Вот так. Но дело, я вам скажу, совсем не в должности. Ясно вам это, или нет? — все повышая голос, задал он встречный вопрос.
— А в чем? — робко спросил я.
— Вы спектакль «Битва в пути» по роману Галины Николаевой видели? Бахирева помните?
— А-а. Вспомнил! Так вот где…
— Что вы вспомнили? — И тут же рулевому: — Пять градусов! — и пошел к борту.
А вспомнил я вот что: в театре, наискосок от меня, сидели пожилые супруги и очень переживали. А когда спектакль окончился, мужчина перехватил в вестибюле актера, игравшего Бахирева, и, крепко пожимая ему руку, взволнованно говорил:
— Спасибо, браток! Вот она в чем штука-то, ясно?
И озадаченный актер соглашался, что ему все ясно.
— Так что вы вспомнили? — возвращаясь к рубке, спросил меня Георгий Миронович.
— Я видел вас в театре. На «Битве».
— Вот оно что, — насупившись, как-то нараспев пробасил Попов. — Ну, тогда, значит, и объяснять вам нечего. Все понятно и так.
Паром подходил к пирсу, а навстречу медленно приближался пассажирский состав. Каких-нибудь четверть часа — и поезд снова пойдет по реке.
Счастливого пути, товарищи!
ПРОЗА И ПОЭЗИЯ

Александр Васильев
СТИХИ
ШИРОКА СТРАНА
Пароход стоит у причала,
Моряки на берег сошли.
С непривычки еще качает
И не чувствуется земли.
За спиной —
Океан Индийский,
В перехлесте морских узлов,
Много звезд,
Далеких и близких,
Много трудных заморских слов.
Не однажды
В кубриках тесных,
Занимая время у сна,
Моряки запевали песни,
Чаще всех —
«Широка страна…»
И, конечно,
Помнил не всякий:
За далекой далью
Морской,
Что в Россия есть порт
Корсаков —
Интересный город такой,
Островной,
Сахалинский город:
Шаг —
И вдруг
Японский фасад,
Шаг —
И вдруг
Прошедшие годы
Из заштопанных фанз глядят;
Шаг —
И вдруг
Нет халуп дощатых, —
Есть советский город труда,
Есть асфальт
На сопках горбатых,
Есть дома
И есть провода.
Есть народ.
Спешащий, идущий,
Есть колонны машин,
Везущих
Для погрузки в порт,
На суда,
Грузы в разные города…
Пароход стоит у причала,
Моряки на берег сошли.
Покурили и помолчали
На краю островной земли.
Дальний берег
За ширью синей!
Для матросов он близок весь:
И Ленинграде, простясь с Россией
Повстречались с Россией здесь.
РЫБА ИДЕТ
Осень у побережья
Густо туман кладет.
Ветер надобен свежий!
Рыба,
Рыба идет!
Шлют в эфир коррективы
Радиостанции все:
Рыба — залив Анива!
Рыба — залив Буссе!
Малый вперед — команда.
Курс — на большой улов.
Отпуска нет —
Не надо,
Понял без лишних слов.
Время лова упустишь,
И потеряешь год…
Встретимся после лучше,
Рыба сейчас идет!
И на девичьи косы
Парень бросил не зря
Рыбьих чешуек россыпь,
Рыбьего серебра.
Это же так красиво
Блеск чешуи в косе…
Рыба — залив Анива!
Рыба — залив Буссе!
ДЕТСТВО
Мы росли без пап и без мам,
Потому и взрослели раньше,
Разнося по детским домам
Беспокойное детство наше.
На подножках товарняков,
Под сиденьями в пассажирских
Убегали мы далеко,
А ловили нас где-то близко.
Не смыкая усталых глаз,
Лейтенанты в шинелях синих
Возвращали нас каждый раз
Из милиции в тыл России.
И в постелях жестких опять
В пору ту нам и снилось только,
Как идут отцы воевать,
Молча стиснув в руках винтовки.
Мы войны основу основ
Узнавали не понаслышке,
Это явью было, не сном —
Убегали на фронт мальчишки.
В БЛОКАДУ
В городе
Великом и красивом
Не хватало тишины и хлеба.
Умирали люди, обессилев,
И в глазах у них
Мертвело небо.
Мне одна старушка рассказала,
А потом другие досказали:
Мать моя на улице упала
С широко раскрытыми глазами.
Шла она по улице Лаврова
На завод,
Где делали снаряды,
И упала,
Не сказав ни слова,
На родные камни Ленинграда.
И в глазах ее
Застыло небо…
В Ленинграде не хватало хлеба.
А. Ткаченко
У МЫСА ТЕРПЕНИЯ
Повесть
1
Мать стояла в углу на коленях и молилась — то вскидывала маленькую острую голову к сумеречной, медно-желтой иконе, то вдруг надламливалась в пояснице, падала головой, и слышен был тупой стук лба о пол.
— Пресвятая Богородица, матерь божья…
Окна в доме были красные, — где-то далеко за сопками занимался закат, — и смутные тени от качавшихся во дворе ветвей лиственниц, казалось, медленно колыхали занавески, дымными видениями проплывали по стенам.
Отец пил водку, навалясь грудью на стол и широко расставив локти. Сдвинутая клеенка взбугрилась под ворохом рыбьих костей и отгородила от него бутылку. Стекло розово, нежно светилось в слабых закатных лучах, и отец строго, молитвенно смотрел на белую