34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

Теперь в будке наступает тишина. Все присутствующие здесь склоняются над экраном компьютера, где отображаются снимки головы пациента.

Снимки сделаны в трех разных проекциях. Их можно пролистывать в поперечном направлении, как если бы вы аккуратно нарезали голову пациента от макушки до шеи и смотрели бы на внутреннюю часть срезов. На первом снимке будет верхняя часть черепа, а на последующих — двухмерное изображение каждых пяти миллиметров мозга до самой шеи. Можно просматривать снимки сагиттально, будто разрезая голову пациента вдоль. Вы начинаете с левого уха и продвигаетесь по голове (вдоль слухового прохода) к средней линии (где находится нос), а затем перемещаетесь в правую сторону до правого уха.

В нашем случае единственное видимое повреждение — это отекший глаз, поэтому рентгенолог сразу переключается на коронарную проекцию. Здесь вы будто бы нарезаете голову, двигаясь спереди назад.

Радиолог расставляет снимки так, чтобы мы начали с кончика носа пациента, а затем с каждым новым снимком продвигались на пять миллиметров глубже в голову. Мы видим переднюю часть лица, веки, носовые пазухи и челюсть. На нескольких последующих снимках запечатлены глазные яблоки, которые, к счастью, не повреждены. Однако мы замечаем темную линию шириной 2,5 сантиметра, которая начинается над правым глазным яблоком, словно внутренняя надбровная дуга. Она сохраняется, когда мы продвигаемся дальше в мозг, направляясь к средней линии и немного вверх. Она проходит до середины мозга и заканчивается на внутренней стороне макушки. Мы украдкой поглядываем на нож в полиэтиленовом пакете и его изогнутый кончик.

Ни одна из структур мозга, отвечающих за дыхание и сердцебиение, здесь не расположена, но находятся те области мозга, которые делают нас нами. Наши движения, ощущения, контроль над телом, личность — все это сосредоточено здесь. Однако снимки не могут сказать нам, какими будут последствия этого ножевого ранения. Нужно подождать и посмотреть, что будет с пациентом. В будке тишина. Мне интересно, о чем думал человек, который вонзил нож в голову этого мужчины с такой силой, что кончик ножа погнулся о череп с внутренней стороны. В соседней комнате шумит аппарат ИВЛ.

— Пример бесчеловечности человека по отношению к человеку, — бодро говорит консультант.

Мы вызываем нейрохирурга посмотреть снимки. Он должен принять решение о том, куда дальше направится пациент: в отделение реанимации или в операционную. Мы снова проверяем жизненные показатели пациента. Пока мы ждем, коллеги обсуждают Южную Африку и ожоги. Приходит дежурный нейрохирург и отстраненно смотрит на снимки.

— Внутреннего кровотечения нет, — говорит он. — Срединная линия не смещена. Показаний к операции нет. — Можно подумать, мы этого не знали. — Поместите его в реанимацию. Завтра его разбудят и проверят, как он, — говорит он и исчезает.

— Он умрет? — спрашивает полицейский. — Мне нужно понять, нужно ли начинать расследование убийства.

— Возможно, что нет, — говорит консультант. — Однако только Бог знает, какой будет его жизнь.

Анестезиолог увозит пациента в отделение реанимации. Бригада из отделения неотложной помощи возвращается к себе. Мы передаем дела вечерней смене, переодеваемся в обычную одежду и выходим на темную осеннюю улицу. Завтра будет, что будет.

Сидя в поезде, я чувствую, как на меня накатывает волна усталости. В моей голове роятся мысли. Как выглядел этот человек до того, как мы ввели его в сон? Опухший глаз, стоны, неподвижность левой руки… Интересно, кто вытащил нож? Я пытаюсь представить, что чувствует преступник, который сделал это с ним, и надеюсь, что завтра пациент придет в сознание и не останется недееспособным. Невозможно угадать, каким он будет, и мы не так много можем сделать, чтобы что-то изменить. У меня в голове проносятся последние связные слова пациента, когда шум поезда усыпляет меня: «Сон, сон, Сонни. Сон, сон, Сонни».

— А я говорил, что ты идиот, — говорит молодой человек, лежащий на одной из коек отделения неотложной помощи. На секунду он забыл, что нужно корчиться от боли.

— Почему? — простодушно спрашиваю я.

— Потому что ты не видишь правды.

— Какой?

— Такой, что я умираю, черт возьми, и мне нужен морфин.

— Вы не умираете.

— Откуда ты знаешь? Как бы то ни было, я в агонии, — говорит он, напрягая свой накачанный живот, — и ты не можешь утверждать обратное.

— Вы всегда в агонии, — говорю я. — Согласно записям в вашей медицинской карте, будучи в агонии, вы уже несколько недель ходите по отделениям неотложной помощи в этом районе, и результаты всех анализов и тестов свидетельствуют о вашем прекрасном здоровье. В морфине нет необходимости, к тому же он вызывает привыкание.

— На этом все? — возмущенно спрашивает он.

— Все, — отвечаю я. — В приемной полно людей, которых я должен принять.

Качая головой и что-то бормоча, он надевает футболку, встает и говорит через плечо:

— Мне их жаль, потому что вы дерьмовый доктор.

— Очередной довольный клиент, — говорю я сам себе, когда беру из стопки канареечно-желтую карту следующего пациента.

— Что вы сказали?

Я оборачиваюсь и вижу Жасмин, одну из медсестер. Ее каштановые волосы собраны в пучок, и она смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Ничего, — отвечаю я. — Пока у меня было три пациента, и со всеми все в порядке.

— Субботний вечер, — говорит она без удовольствия и переключается на следующее задание.

На стуле лежит крупный мужчина с серым лицом, который сжимает зубы от боли и обильно потеет. Две полураздетые женщины пританцовывают по обе стороны от подруги, чья голова опущена в тазик для рвоты. Двое стоящих полицейских, засунувших большие пальцы в проймы черных бронежилетов, шутят друг с другом. Между ними сидит огромный мужчина в наручниках, на красной шее и лице которого вытатуирована паутина.

— Субботний вечер, — говорю я, впадая в еще большее уныние.

«Кевин ***, мужчина, 32 года. Аллергическая реакция», — говорится в карте моего следующего пациента. К моему удивлению, Кевину удалось выбить себе койку, а они в отделении неотложной помощи на вес золота. Чуть раньше в тот же день закованный в наручники заключенный сорвал плотную тканевую занавеску, окружавшую ее. Подойдя ближе, я увидел, что на койке лежит седая женщина в полукруглых очках.

— Вы ведь не Кевин? — говорю я женщине.

— Я Кевин, — говорит худой молодой мужчина, сидящий на стуле сбоку от койки. У него удивительно детское лицо