Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис
Незадолго до нашего с Ози отплытия в конторе появился новичок, который вел себя так необычно, что волей-неволей обращал на себя внимание. Просил он, как водится, отработать дорогу в Англию, и капитан пообещал взять его на первую же полуфунтовую вакансию с оплатой по прибытии. Почему нам, кстати, и приходилось ждать подолгу: получив опыт, мы уже не довольствовались десятью шиллингами. Но я отвлекся от рассказа о малыше. У него было белое, почти девичье лицо, которого, похоже, никогда не касалась бритва. Несмотря на тщедушность и, стало быть, слабосильность, жизненная энергия била из него ключом. Вышагивая по конторе павлином среди павлинов, он бесконечно курил сигареты, которые ловко скручивал изящными пальцами. А не курил – тогда жевал табак, сплевывая густой табачный сок, словно правил чистоты для него не существовало. Он любил петь, его голос был удивительно нежный и тихий, но настолько мелодичный, что я вначале не поверил, что поет мужчина, а он, словно стыдясь этой мелодичности, выводил нарочито громко и хрипло. Мне часто приходило на ум, что всё это – вечная сигарета, табачные плевки, павлинья походка – часть какого-то розыгрыша, что малыш затеял какую-то игру, но зачем, с какой целью – разгадать не мог. Он не стеснялся в выражениях, высмеивал всех и вся, ругался как извозчик, но, странное дело, помыкать им никто не осмеливался.
Блэки решил взять его под крыло, посмеиваясь и подстрекая к каверзам. Он же оказался не из робкого десятка и обратил свой язык против самого Блэки, порой доводя того до колик. А говорил – заслушаешься. Как пойдет чесать языком, как начнет гвоздить словами – рты у всех пооткрываются, но чтобы злиться никто не злился. Конечно, может, кто обиду и затаит, но ненадолго. Итак, нас с Ози ждал путь в Глазго. Придя в кабинет подписывать договор, мы застали Блэки и его загадочного малыша – их брали на рейс в Англию. Оказалось, наши суда отходят в одно время. И право, грустно было лишиться общества этого человека с его острым языком, так украшавшим часы нашего досуга.
Этот рейс, спасибо нашим новым судовладельцам, вышел на славу: кормили нас хорошо, в кубрике было уютно, капитан с помощниками и матросы оказались ребятами приветливыми. Едва сойдя на берег, мы привычно попали впросак, и нам снова пришлось бы голодать, но на помощь пришел случай. На четвертое утро – до рейса было еще двое суток – у нас не осталось ни пенни. Томатный Ози дотошно извлекал содержимое карманов, возводя на столе гору всякой всячины. «Вот бы нам сейчас хотя бы те гроши, что я заплатил за это», – сказал он, бросая на стол массивную, белую цепочку. Равнодушно взяв цепочку со стола, я начал ее осматривать и минуту спустя взволнованно спросил, как она к нему попала. Оказалось, что какой-то бедолага предложил ее Томатному за один пенни. Малый был так плох, что мой друг подал ему шесть пенсов, и бог с ней, с цепочкой. Тогда пусть Ози возьмет ее в подарок, настойчиво попросил бедолага.
И вот теперь, в схожей нужде, мой друг мечтал и видел, как безделушка превращается обратно в шесть пенсов. Цепочка, несомненно, была серебряной – на каждом звене стояла проба. «Что? – взревел Томатный, внезапно проснувшись. Заинтригованные скотники дружно придвинулись к столу. – Серебряная? А ну, дай-ка посмотреть!» Он вырвал у меня цепочку и больше не сказав ни слова и даже не взглянув, не сунув в карман, так с ней в руке и выскочил из комнаты. Пять минут – и мне в ладонь прилетели восемь шиллингов ломбардного происхождения. «Не дай нам их пропить! Умолять будем – не поддавайся! До отплытия назначаешься главным по кухне!» Он знал свою слабость.
На этот раз, едва сойдя на берег, я отправился в книжный магазин, твердо решив обзавестись парой книг, пусть даже потом нам придется умереть с голоду. Умирать не пришлось, зато сколь радостным оказался путь назад, и даже море сменило гнев на милость. И вот, спустя пять с небольшим недель, мы снова в Балтиморе.
Первым, кто повстречался нам в конторе, был Блэки: его маршрут был короче, и он вернулся на пару дней раньше. «Блэки, а где твой загадочный друг? – спросил я. – Остался в Англии или тоже вернулся в Америку?» – «Да ладно, вы что, не слышали?! – удивился Блэки. – Все тамошние газеты трубили!» «Мы ничего не слышали», – сказал я, живо представив, как бедного малыша копытом в висок укладывает какой-нибудь шалый бык, или как он в безрассудном порыве бросается с палубы в волны, или как волны бросаются на палубу и слизывают его. «Одиннадцать дней мы работали бок о бок, – сказал Блэки. – Он не умолкал ни на минуту – балагурил, пел. Не работа была – сказка… А по ночам он тешил нас песнями. В кубрике тесно, корабль качает, а он знай пустится в пляс и пляшет, пока не упадет на низенькую койку без сил, и всё, чудак, смеется. Верите, или нет, впервые не мечтал, как сойду на берег и залью глаза элем. На одиннадцатый день мы работали в трюме – подавали на палубу тюки с сеном. Я был за главного, малыш помогал. Не знаю, то ли это мы плохо закрепили, то ли палубные на приеме напортачили, да только слышим: „Эй, внизу, берегись!“, и в ту же секунду сверху падает тяжеленный тюк и хлопает малыша по плечу. Он взвивается, как подстреленная птица, и без сознания падает мне на руки.
Тотчас послали за корабельным врачом и отнесли бедолагу на корму. Я без конца спрашивал о его здоровье и слышал одно и то же, мол, жизни ничего не грозит, но необходим покой. Больше я его не видел. Пытался высмотреть его среди сходящих на берег, а не найдя, решил, что он, должно быть, так плох, что сам идти не может и его придется спускать.
А на следующий день я случайно открываю газету, а в ней – большая подробная статья о том, что скотником на одном из балтиморских грузовых судов нелегально
Ознакомительная версия. Доступно 14 из 68 стр.