Четырежды в бегах - Сантери Палерма
Некоторое время спустя комиссар обратился ко мне, говоря ласковым тоном:
— Ну, так как же, Оллила? Сознаетесь, — и я постараюсь облегчить вашу учесть.
Я молчал от изумления. Комиссару же, повидимому, показалось, что я колебался — сознаться или нет, — и он тронул меня за плечо со словами:
— Смелее! Сознавайтесь! Если не сознаетесь, то уже за дело одного Али-Сави получите смертный приговор и будете расстреляны. Если же сознаетесь, я вас спасу. Ну, говорите. Вам только следует признаться, и больше у вас ничего не спросят… Уйдут и ребята… Я спасу вашу жизнь.
Я слушал с ужасом. «Больше не спросят»… Иначе говоря, комиссару было важно заставить меня сознаться даже в том, чего не было. Тут я начал понимать. За подобные способы допросов следователь получает величайшую благодарность. Он заставляет людей говорить больше, чем они на самом деле знают, и признаваться в том, чего они и не делали. Сколько моих товарищей попало в такую ловушку и заплатило жизнью за свою доверчивость! Таких был легион.
Я ничего не ответил, и комиссар продолжал:
— Ну, говорите; я обещаю спасти вам жизнь, сделаю вас невиновным. Или давайте так: я внесу в протокол, что вы сознались, а поговорим в другой раз. По крайней мере я смогу пойти спать, и ребята тоже смогут уйти… Они ведь ждут. Сделаем так? А?
Я некоторое время колебался. Обещания были неплохие, но они пришли слишком поздно. Я не доверял порядочности полицейских и не собирался дать им возможность отличиться. Они могут это сделать и без меня. Я верил лишь в свою находчивость. Поэтому я решительно ответил:
— Нет! И давайте кончим. Как я могу сознаться в том, о чем я ничего не знаю и чего, я думаю, не было вовсе?!
Мне показалось, что комиссар сделал глазами какой-то знак сыщикам, которые мгновенно очутились позади меня. В тот же момент я получил толчок под зад — и такой, что полетел лицом вперед вместе со стулом. На меня снова посыпались удары резиновыми дубинками, которые приходились по спине и по всему телу; один удар пришелся по виску, и я снова потерял сознание.
Очнулся я в камере. На мне было только нижнее белье, носки и штаны, а подо мною холодный асфальтовый пол. Кругом была тьма, и только наверху, в маленьком оконце с железными решетками, отражался слабый свет где-то горевшей электрической лампочки. Из соседней камеры доносилось тихое пение.
Я встал, чувствуя себя как в горячке, и постучал в дверь, чтобы попросить воды. Сторож открыл дверь, безмолвно указал на водопроводный кран и уборную и отошел, позванивая ключами. Я напился и, отмыв приставшую к лицу кровь, вернулся молча в свою камеру. От полученных побоев сильно ныло все тело. Мысли мешались. Я снова улегся на полу.
Состояние мое походило на беспамятство. Слышал как будто, что сосед кричал: «Вас били? В чем вас обвиняют?» Но я не отвечал.
Лишь после того как сторож роздал дневную порцию пищи, я пришел в себя и уже за едой вступил в беседу с соседями. Объяснил им, кто я и в чем обвиняюсь; соседи тоже рассказывали о себе и своем положении. Среди них нашелся бежавший из концентрационного лагеря бывший таммерфорсский артиллерист и некий улеаборгский прапорщик, обвиняемый в измене.
Поев, я уснул тяжелым сном. Мне снилось, что я ранен и что редуласский дед с головой, обросшей мелкими живыми цветами, вертится около меня и, сажая цветы в мои раны, объясняет: «Это отечественная душистая трава, она залечит раны. Хе-хе-хе! Я ее выдерну из ушей, чтобы слышать, что ты скажешь». Корни цветов жгли меня, и я боялся возможного заражения крови. В конце концов цветы подсохли. В то же время исчезли цветы и с головы деда…
Проснувшись, я почувствовал себя бодрее. Поговорил немного с соседями. Потом задумался над ночным допросом. Я доискивался его цели и пришел к следующим мыслям.
Когда наша революционная борьба против господства капитала перешла в гражданскую войну, враг вынужден был черпать в большинстве случаев свои силы в мобилизации крестьян и рабочих, причем в нашу армию в качестве борцов на ряду с братьями по классу переходили иногда и сочувствующие нам ребята из вражеского класса. Один из них был и у нас в разведке. Звали его Павлом Розенквистом. Это был сын купца, состояние которого измерялось значительной суммой денег да еще доходами от сельского хозяйства. Вот тут-то, как я догадывался, полицейский комиссар и рассчитывал поживиться. Вспомнилось, что купец Розенквист был одним из соучастников прохвоста Лехмускоски. Мало-по-малу я стал понимать цель допроса: за крупную сумму собирались на основе моего признания сохранить Розенквиста, а меня как бедняка казнить… Расчет был верен — старик Розенквист безусловно заплатит этим полицейским агентам тысячи марок за сохранение жизни сыну.
Противно было думать об этом… Но что имел в виду комиссар, говоря о своем отце, этого я никак понять не мог.
Когда наступил вечер и стихли шаги надо мной, — вверху, по моим предположениям, находились комнаты полицейского управления, — в мою камеру вошел констэбль, с виду покладистый, и справился о моем самочувствии; при этом он освещал меня карманным электрическим фонарем. После его ухода заглянул ко мне и сторож. Затем все стихло, только где-то продолжали петь. Под это пение я заснул.
На следующий день ко мне явился молодой сыщик, которого при последнем допросе я не видел. Он вызвал меня на новый допрос. Сперва я попал в большой зал, где с десяток людей, — повидимому, в большинстве сыщики, — сидели, покуривая и болтая между собой. Провожатый провел меня за руку на середину комнаты и громко объявил:
— Вот вам тип самого настоящего красныша! Убил по крайней мере троих «мясников» и два раза бежал.
Все обернулись в мою сторону, и разговор прекратился как по команде. Послышались возгласы:
— Да, ну? Чорт возьми!
— Он из Таммерфорса?
— Дьявол, если бы от меня зависело, я бы его немедленно расстрелял.
— Чей он?
— Повернись-ка хвостом сюда!
— Откуда он бежал?
И так далее, пока