Четырежды в бегах - Сантери Палерма
— Ну как, Оллила, дела? Позовем еще раз сюда ребят? Или вы признаетесь без них?
— Безразлично, это в вашей власти. Я уже сообщил все, что знал; нового ничего не скажу. Конечно, было бы для меня лучше, если бы вы не вызывали ваших «ребят»…
— Ага, вам было бы лучше без ребят? А для меня это может быть хуже. Ну, а если мы откинем смерть моего отца? Может быть, и мой отец пал в бою, хе-хе. Поговорим лишь об этом прохвосте сапожнике.
— Напрасно и это. О нем мы уже говорили.
— Ага! Ну, пусть так! Вот ваше платье и сапоги, я их здесь припрятал, чтобы они случайно не попали в чужие руки. Одевайтесь!
Я с радостью оделся. Хоть одежду получил назад!
По звонку комиссара явился констэбль. Комиссар коротко приказал:
— В городскую тюрьму!
Констэбль повел меня через комнаты и коридор в помещавшуюся в том же доме городскую тюрьму. Попал я в одиночную камеру, решетчатое окно которой выходило на Тавастгусскую улицу. Я был доволен, что расстался с полицейской камерой. Меня удивляло, однако, почему меня не оставили в полиции, и, когда позднее надзиратель принес мне на ужин несколько картофелин, я не удержался и спросил его:
— Почему меня увели из полицейской камеры?
Надзиратель оглядел меня и ответил с иронией:
— Перевели в более тихое место, чтобы вас не беспокоили соседи…
Я понял. Меня перевели для того, чтобы я не рассказывал соседям по заключению о том, как меня избили в полиции. В городской тюрьме подобное «беспокойство соседей» было невозможно. «Ишь, какие хитрые! Хотят скрыть свои проделки от местных жителей» — подумал я с удовлетворением и лег спать.
Радость моя была недолговременной. Уже на следующий день я опять стоял перед комиссаром, который обратился ко мне медовым голосом:
— Итак, товарищ Одлила… Простите, мне кажется, я имею право называть вас «товарищем».
— Пожалуйста. Я, правда, далеко не поклонник слащавостей, раз чувства не товарищеские… В чем дело?
— Я только хочу с вами проститься, товарищ Оллила. Теперь кончается ваше лежание на матрацах городской тюрьмы, и наступает время отправиться в концентрационный лагерь; там, увы, бетонный пол или деревянное нары, если вы еще помните эти места. С дневным поездом вы отправитесь в Лахти, и там закончено будет ваше дело. Оно и мне причинило немало хлопот: пришлось исколесить целые мили по лесам и болотам. Вы, Оллила, не можете себе представить, сколько мне пришлось поработать над всем этим. И перетерпеть… Ах! Это прямо непостижимо…
У него на глазах чуть не появились слезы, и меня интересовало, какую подлость он задумал еще. От него несло так называемым «таммеласким квасом», но пьян он не был.
Я заметил:
— Не вы же занимались выяснением этого дела. Это заслуга того, от которого я сбежал. Он, по его словам, провел все дело с начала до конца.
Глаза комиссара расширились от удивления:
— Что? А он мне об этом ни словом не обмолвился. Где он вам об этом говорил?
— Не помню — не то в поезде, не то на улице в Тавастгусе.
— Ага! Он лгал. Сделал все я. А вот и констэбль. Идите за ним.
И, понизив голос, неожиданно добавил:
— Попробуйте теперь бежать, Оллила, если сможете…
Констэбль повел меня вниз по лестнице во двор, где стояли, выстроившись, десять человек арестованных. Я занял место с краю и окинул взглядом своих товарищей. Это была весьма пестрая группа: среди нас были и две женщины.
Меня о чем-то спрашивали. Я отвечал. В основном я продолжал находиться под впечатлением прощания с комиссаром. Что у него было на уме, любопытно было бы знать. Его последние слова показались мне искренними, единственными искренними словами из всех слышанных мною за время допросов. «Возможно ли, что комиссару стало жаль меня и он понадеялся, что я сбегу?» — спрашивал я сам себя, пока в конце концов не ответил категорически: «Нет! Только не сожаление!».
Тут я вспомнил о своей дорожной сумке, повернулся в сторону полицейских, которых собралось вокруг несколько человек, и спросил:
— У меня остались дорожные вещи там наверху, у комиссара.
Констэбль, провожавший меня во двор, побежал наверх. Некоторое время спустя он принес мне пустую сумку и несколько пустых мешочков, сказав:
— Вещи остались у Хелина. Хелин вышлет их вам потом, а также деньги.
«А также деньги»… Пошарил в карманах. Деньги действительно исчезли. Не хватало всей той суммы, что я берег для поездки в Швецию. И я совсем об этом забыл. Прежде я никогда не был таким рассеянным… Теперь меня разбирало зло при воспоминании о деньгах. Скоро все же я успокоился, так как знал, что их не вернуть. Без сомнения, они уже поделены, как и прочее мое имущество. Или же этот комиссар присвоил их себе в вознаграждение за свои испытания в лесах и болотах… Может быть, поэтому-то он и хотел всплакнуть…
К нам присоединили еще двух арестованных, и мы отправились в путь. Вышли из ворот на улицу и быстрым шагом пошли к вокзалу. На улице было большое оживление, и мне сильно захотелось привести пожелание комиссара в исполнение уже здесь, но слишком много было полицейской охраны, а расстояние от полицейского управления до станции короткое. Скоро мы были уже на станционном дворе, а после подачи поезда очутились в арестантском вагоне. Полицейская стража вернулась к себе в управление.
Арестантский вагон был переполнен. Я попал в отделение, где было пять мест, но я здесь оказался девятым. Так же полны были, повидимому, и другие отделения. Жара стояла невыносимая, и еще до отхода поезда я был совершенно мокр от пота, не только своего, но и соседей. Воздуха не хватало, и мы дышали как собаки, высунув языки.
Завязав беседу с товарищами по путешествию, я узнал, к своему удивлению, что все они дезертиры-солдаты. Трудно было этому поверить, и я долго сомневался, так как среди них было немало людей слишком старых для военной службы. Но оказалось, что это правда; эти немногие военные просто случайно родились слишком рано. Когда они показали мне свои документы из Эстерботнии, и когда я рассказал об участи, которая мне грозит, они посоветовали:
— Беги еще раз.
У некоторых из них были с собой ножи и даже штыки, и я попросил их помощи, чтобы пробить пол