Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Наська ожидала гнева отца, но с той ночи в доме наступила небывалая тишина. О ней будто забыли.
Осень тянулась долго, и как-то сразу, в одну ночь, наступила зима. Снег выпал сырой, тяжелый. На него оседал туман, обливал влагой, леденил и прижимал к земле. Снег сыпался каждый день сквозь тучи, сквозь солнце, рождаясь в самом воздухе. Море стеклянно шуршало ломаным льдом, и рос, рос белый твердый припай, застилая воду, уходя к горизонту. Дома в Заброшенках завалило, и только над крышами горбатились снежные бугры.
С утра Наська откапывала крыльцо и стойло, доила корову, топила печь; вечером снова отгребала снег, топила печь, готовила ужин и доила корову. Мать болела, редко выходила на улицу: она задыхалась от сырого ветра. Отец, Коржов и Иван все дни рыбачили: в устье речки долбили пешнями проруби, продергивали подо льдом сети. Мороженую навагу продавали каюрам, а иногда, подкопив, сами отправлялись в город.
Наське было скучно. Как-то она прокопала дорожку к Маришкиному дому, отгребла от окна снег и глянула в темноту. Пахнуло теплой прелью и тишиной: снег выпал сразу и ветер не выдул из комнат осеннее тепло. Что-то шуршало, потрескивало, вздыхало в невидимых углах. Наська прислушалась. В доме жили мыши…
Каждый раз Наська ждала весну, ждала с ней чего-то хорошего для себя. Весна приходила тягучая, моросила «слепцом» и скоро надоедала своей слякотью и бесконечностью. В феврале начинал таять снег, таял в марте, апреле… В середине мая ломался лед и холодными бродячими островами, послушными ветру, странствовал по заливу — то прижимался к земле, то уходил к горизонту.
В эту весну было много сивучей. Они вползали на льдины, лежали тяжелыми сырыми мешками, лениво поворачивая маленькие собачьи головы. На закате секачи ревели, вскидывая желтозубые горячие пасти к сырой хмари неба. И тоскливее, холоднее, неуютнее становилось на берегу и в море.
Мужчины собрались на охоту. Утром они столкнули лодку, и ушли во льды, в устье речки. Скоро из плотного тумана, как сквозь стену, стали пробиваться тупые выстрелы. Наська считала их, потом сбилась. Когда-то давно отец брал Наську с собой, и она запомнила, как сивучи по-кошачьи топорщили усы, неуклюже елозили по льду, сваливаясь, гулко бултыхались в черные полыньи… К обеду все стихло, а еще через полчаса послышались голоса у самого берега. Наська почуяла беду, бросилась к воде.
Лодка стояла, задрав нос на лесок, позади нее на веревке покачивались две округлые сивучьи туши. А на брезенте, мокром, задубелом, лежал Иван. Наська увидела его застывшие, обезумевшие от страха глаза, безвольно открытый рот… Он стонал. Отец и Коржов, растерянно суетились, поднимали его, сталкиваясь лбами, и опускали, как только слышался вскрик. Сапог на левой ноге у Ивана был разорван и поверху перетянут обрывком сети, жирно набрякшим кровью. Наська стала помогать отцу и Коржову, в жалости и забывчивости приговаривая:
— Потерпи, родненький…
Его отнесли к Коржовым. Там Наська узнала: Иван поскользнулся на льдине и прострелил себе ногу.
6
Наська вошла в переднюю, прикрыла дверь и остановилась. Иван спал, скрестив руки на груди и строго нахмурив рыжеватые брови. Глаза его запали в темные ямки, давно небритые щеки, казалось, были подвязаны от подбородка к ушам рыжеватой тряпкой. Пухло забинтованная нога Ивана лежала на окрученном валиком одеяле и напоминала большой разношенный валенок. Между низеньким столиком и кроватью белели новые костыли.
Тихонько подойдя к кровати. Наська села на остро скрипнувшую табуретку. У Ивана болезненно дрогнули губы, но он не проснулся. Наська огляделась, прислушалась. Она привыкла к тишине — дома, в поселке. Говорило только море — днем, ночью, даже в самую тихую погоду. Сейчас оно хрустко всплескивало под берегом, внизу, и, наверное, от него по потолку пробегали из угла в угол волны расплывчатого света.
На столике у изголовья лежали затертые, мелко исписанные карандашом тетрадные листки. Наська наклонилась, прочитала: «Проповедь № 2». Ниже еле различила несколько строчек: «Не заботьтесь для души вашей, что вам есть, ни для тела, во что одеться… Посмотрите на воронов: они не сеют, не ткут, нет у них хранилищ, ни житниц и Бог питает их…» Наське подумалось: и вправду, брат Василий никогда не работает. Он и сейчас сидит на крыльце, греет, теребит белыми длинными пальцами бороду, пошучивает, а Валентина, оголив до плеч руки и подоткнув подол юбки, копает на огороде картошку. Он приходит к Валентине, когда Коржов на «тони у коряги»… Наську опять начали мучить догадки, ей стало нехорошо от какого-то внутреннего своего зла; чтобы не думать о Василии, она быстро тронула еще не остывшими с улицы пальцами прохладную, будто неживую, руку Ивана.
Он проснулся сразу, мутно глянув на нее, и, просветлев, проговорил:
— А я ждал, ждал…
Оперевшись на локоть и подложив под плечо подушку, Иван с застывшей, будто потерянной на губах, улыбкой уставился на Наську. Этот взгляд, охватывавший всю ее сразу, бесстыдный и чуточку виноватый, был знаком Наське, и она боялась его. Наська сказала:
— Ты что, в баптисты пошел?
— Мне все одно… Пригласили — и пошел, — Иван задергался, тоненько захихикал, сморщился и стал похож на своего отца. — Кому я нужен, калека. В профсоюз не успел вступить. А братья, пожалуйста, сочувствуют, помогают. — Иван кинул взгляд вверх к полутемному углу передней. — Глянь, икон-то уже нету, батя сжег…
Наська присмотрелась. Икон и в самом деле не было, только белели пятна по сторонам угла, да на фанерном угольнике торчал запылившийся огарок свечи.
— Мы же православные, Иван, зачем нам другая вера… — С суеверным испугом прошептала Наська.
— Брат Василий говорит, что иконы и церкви мешают человеку прямо к богу обращаться… А вера та же, понимаешь, только без апостолов и святых.
Наська опустила глаза, смотрела на волосатые худые руки Ивана, нервно сцепленные и похрустывавшие суставами, на рукава заношенной солдатской гимнастерки с медными, почерневшими пуговицами.
— Еще брат Василий сказал: тело — дом души на земле, а надо обратить его в храм святого духа на земле. Не очень понятно мне, но как-то это божественно, даже в груди знобко. — Голос Ивана звучал смиренно, глаза поблескивали сухо, горячечно.
Наська сказала:
— Какой-то ты неустойчивый,