Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
— Мне про это говорил комвзвода в армии. Ты, говорит, Коржов, как медуза — под любую воду подстроишься. Он не любил меня. Я — «средний», вперед не лез и в отстающих не числился. Чудак-человек, а может, мне так и нравится, может, у меня здоровья нет вперед всех окоп выкопать. Да мало ли чего…
За дверью послышался голос Валентины, она тяжело прошагала в кухню, загремела посудой. Следом мягко, что-то певуче приговаривая, прошел брат Василий. На кухне они стали о чем-то говорить, переругиваться. Валентина — громко, брат Василий — тихо, похихикивая. Потом снова послышались шаги, легкие, скользящие, чуть скрипнула в передней дверь, и вошел брат Василий.
— Можно к вам, братия и сестры? — Он почти неслышно проплыл к столику, положил на старые листки обтрепанную и оттого вздувшуюся тетрадь, сел на край кровати у ног Ивана.
Наська впервые так близко видела брата Василия. Он сидел, ссутулившись, скрестив руки на коленях, смотрел, из-подо лба пристально и вопрошающе. Странный человек. В том, как он вошел и как сел, привычно, но настороженно, как успокоил свой взгляд, — было много непонятного, неразгаданного для Наськи. Его черная сатиновая рубаха с глухим воротником, подпоясанная кожаным ремешком, суконные, потертые, но чистые штаны, не новые аккуратные сапоги — как бы говорили о воздержании, неприхотливости брата во Христе, и это вызывало робость, смущение перед ним; а глаза, всегда быстрые, пугливо внимательные, свежие щеки с красными прожилками (как у часто пьющих), расчесанная двумя клиньями, взлелеянная борода и без сединки плотные волосы на голове — настораживали, заставляли думать: «Он такой же, как и все». Наська упрямо присматривалась к брату Василию, краснела, но не опускала глаз. Ей хотелось сейчас же «распознать» и больше не бояться его.
Брат Василий почувствовал Наськину настырность, медленно повернулся к Ивану.
— Дорогой брат, — заговорил он, охватив рукой, будто спрятав, бороду и кротко наклонив голову, — как тебе помогает бог? — И, не ожидая ответа, продолжал: — Бог слышит страждущих и болящих, но помогает верующим… — Минуту молчал, прислушиваясь к собственным мыслям. — И еще скажу тебе, брат, отныне нашим уставом разрешается братьям и сестрам читать книги любые, посещать кинофильмы разные, говорить речи на собраниях общественных. …По желанию это все, для молодых и не в ущерб богу. Разъясни это, брат, Насте, пригласи ее в нашу семью. Мы потеснимся, примем заблудшую овечку, породнимся во Христе.
Встав и чуть поклонившись между Иваном и Наськой, туда, где стояли костыли, брат Василий пошел к двери. Наська смотрела в его широкую, с покатыми плечами спину, и ей припомнилось: «…войдите через узкую дверь, ибо широки ворота и широка дорога, ведущая к гибели, и многие идут туда. Но узок вход и узка дорога, которая ведет к жизни, и лишь немногие находят ее». И смутно, и тоскливо стало у Наськи на душе. В какую жизнь? В какие ворота? …Она пошла бы за братом Василием, она хотела бы пойти. Но пусть он скажет понятно, пусть объяснит ей, почему пьет, почему любится с Валентиной, почему не работает… Может, все это ему можно? И еще: кто ему указал дорогу, ведущую к жизни. Почему другие не знают ее…
Наська хотела обо всем этом спросить Ивана, глянула на него и раздумала. Иван, немо улыбаясь, смотрел на закрытую дверь, его глаза были полны удивления и благости, и весь он ушел в какую-то восторженную забывчивость. Наське жаль стало Ивана, жаль себя, и чувствуя, как в ней снова накипает озлобление против брата Василия, тихо позвала:
— Ваня…
Иван, придя в себя, как-то свысока, отчужденно посмотрел на Наську, решительно проговорил:
— Слышала, братьям все разрешается.
— Ваня, — злясь, сказала Наська, — ты когда поедешь в больницу?
— А что? — настороженно оживился Иван.
— Надо.
— Когда твой отец лодку даст.
— Возьми меня с собой.
Иван резко привстал, закутанная нога, как позабытая, свалилась с валика, щеки его порозовели от боли.
— Убежать захотела, да?.. — в округлившихся глазах Ивана Наська увидела страх, подозрение, нервное исступление. — А ты — моя невеста. Забыла? Отец твой обещал, божился… У меня, может, из-за тебя все это… — Он протянул бледную руку к ноге.
— Что ты, Ваня! — перепугалась Наська. — Я только на один денек, с тобой вернусь. Только увижу Маришу — и домой. Так хочется…
Иван с сомнением и опаской смотрел на Наську, о чем-то думал, подергивая сжатыми губами, потом сказал:
— Побожись.
— Ей-богу.
— Ладно уж. — Иван утомленно откинулся на подушку и закрыл глаза.
— Только поедем с Сашкой Нургуном, не будем у наших просить, да им и некогда. Сашка скоро заедет…
— Засмеет этот комсомолец. Такой языкатый.
— А мы помолчим, Ваня. Смирение — наша защита.
— Ладно уж…
Иван не открывал глаз. Трепетные волны света бежали по потолку из угла в угол, и на лице Ивана появлялись и исчезали еле заметные блики, казалось, оно вздрагивало от беспокойных, трудных мыслей. Внизу, под горой, сыро и сочно всплескивало море.
Наська встала и неслышно вышла из комнаты. На кухне переговаривались Валентина и брат Василий, Тонька нудно выпрашивала у матери «конфетку». В пахучих сенях копошился в свежем сене и повизгивал сытый поросенок.
Наська шла под гору, потом брела через речку, солнце грело ей плечи и голову, остывшие в доме, и думала об Иване. Она вспомнила, как ждала его из армии. Нет, он никогда ей не нравился. Она дружила когда-то с Петькой, сыном председателя, а Иван ревновал ее, обещал поколотить, но это было так давно и смешно теперь. Наська ждала Ивана, как свежего ветерка в душный день в Заброшенках. Приедет — и все не так станет. Нет, не совсем не так, а как-то по-другому, чуть лучше. Может, веселее. Ведь и в библии сказано: «Ешь с веселием хлеб твой…» Иван будто обманул Наську и сильнее хотелось ей за это чего-нибудь запрещенного, недоступного. Чтобы вспоминать, замаливать, чтобы иметь что-то тайное в душе. А потом все равно, потом она будет просто жить.
Мать мыла корову около сарая, поливала ее теплой водой и сметала со спины и боков жесткой щеткой мутную жижу. Корова, опустив голову, прислушивалась, умно кося и помигивая глазом.
В своей комнате под кроватью Наська увидела чемодан, открыла его — в нем лежали отглаженные платья, полотенце, мыло и пузырек с какими-то старыми духами. Все пахло свежим, стираным. Наська опустилась на колени перед чемоданом, и у нее перехватило дыхание от нежного, благодарного и жалостливого чувства к матери.

7
Грибы можно солить, мариновать, сушить. Грибы можно отдавать на рыбокомбинат, в город. Грибы берет Сашка