Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

ей пойти к американскому консулу и получить паспорт с визой. Она ушла и через пару часов вернулась ко мне с документами, счастливая и сияющая. Беру документы, чтобы посмотреть, всё ли в порядке. Просматривая их, я вижу, там крупную американскую ассигнацию. Я объясняю ей, что это не место для денег, что завтра ей придётся уезжать и ей придётся проехать через всю Маньчжурию, Корею, а также остановиться ненадолго в Японии, а воры подстерегают пассажиров повсюду, и украсть деньги из паспорта легко. Лучше всего было бы, если бы она могла спрятать эти деньги в свои личные вещи.

И тихо и застенчиво она говорит: «Это подарок Вам за то, что Вы нашли моего мужа, за паспорт с визами, за то, что спасли меня и моих детей и сделали возможным моё путешествие в Америку». Я ей объясняю, что получаю зарплату за свою работу, это моя задача, и я сам очень рад, что мне удалось отправить её в Америку в такой короткий срок, и что я не беру никаких подарков от бездомных. И её предложение для меня оскорбление. Где-то час она упрашивала меня взять деньги. Конечно, она не добилась своего. На следующий день, когда я пришёл к поезду проводить партию эмигрантов, я не узнал всю свою группу. Мои «беженки» стали дамами, купающимися в роскоши, а дети выглядели прекрасно. И я получил от этого массу удовольствия. А эта женщина из Барановичей подошла ко мне во время прощании и тихо, очень тихо сказала: «Ты меня вчера ужасно обидел, и я еду в Америку с нечистой совестью. Я буду в долгу перед тобой всю оставшуюся жизнь, и никогда не смогу его погасить».

Они все уехали, и я их больше никогда не видел…

У меня был второй случай с женщиной из Бессарабии.

Она пришла ко мне с двумя или тремя детьми. Её дочь привела с собой жениха из Бессарабии. Она также приехала со своей компанией без паспортов и без каких-либо средств. Она не получала известий от своего мужа из Нью-Йорка уже четыре года. Его адреса она с собой не принесла — потеряла в пути. Я, конечно, поселил её с компанией в бараке и снабдил всем необходимым, пообещав ей найти мужа, у которого когда-то был обувной бизнес на Первой авеню в Нью-Йорке. Прошёл месяц или около того, и я получаю письмо из ХИАС, что, к сожалению, её муж некоторое время назад умер, и ХИАС рекомендует мне помочь ей открыть небольшой бизнес, будь то продажа сигарет, кафетерий или что-то ещё, чтобы оставаться в Харбине некоторое время. «Не говорите ей, что её муж умер, и со временем появится возможность перевезти их всех в Америку». Так я и сделал. Я дал ей на время немного денег, сказал, что её мужа трудно найти, возможно, он уехал из Нью-Йорка и находится где-то в провинции, и посоветовал ей с помощью ХИАС пока пожить в Харбине. А пока она должна поискать для себя что-нибудь, от чего можно было бы получить доход. Жених нашёл небольшую работу в типографии — он был наборщиком. Для её сына я нашёл работу у скорняка[83]. Тем временем я продолжал работать, устраивая их поездку в Америку. Я хотел сначала отослать мать, но, когда всё было готово, ей отказали в американской визе, так как она не умела читать и писать ни на одном языке, и, к сожалению, это не удалось. К этому времени у меня родился новый план — сначала отослать её сына, а потом он должен будет прислать им всем приглашение.

Но старушка стала подозревать меня в том, что я просто вор: что значит, все женщины в комитете получили большие суммы денег. Они все давно уехали. И почему я дал ей деньги, сказав, что это деньги не мужа, а ХИАС? Значит я получил от её мужа большую сумму, которую оставил себе, а ей дал лишь небольшую часть. Она начала устраивать скандалы, но я не хотел говорить ей правду. Я не решился сказать такой больной голове, что её мужа уже давно нет в живых. И однажды она пришла на собрание общества со своими обвинениями в мой адрес. Я попросил продолжать собрание, пока я схожу за письмом ХИАС о её муже. Я принёс письмо и передал его председателю собрания. Тогда ей всё стало ясно.

Тем не менее она согласилась отправить сына в Америку. Старушка научилась читать и писать на идиш. И со временем вся семья соединилась в Нью-Йорке.

А годы шли.

Однажды я иду по Тринадцатой авеню в Боро-парке. Двое молодых людей с большой радостью останавливают меня и пожимают мне руку. Они были элегантно одеты. Их вид наводил на мысли об американском спорте. Я их не узнал. Первый был сыном, которому я рекомендовал учиться на скорняка в Харбине, а другой — его зятем, давно женившимся на его сестре. Сын уже профессионал в Америке, а у зятя своя типография. Они настойчиво просили меня зайти к ним. Они все вместе живут в Боро-парке. Старушка ещё жива, она ведёт их хозяйство и живёт очень хорошо.

Когда мы завершили реорганизацию харбинской еврейской общины, и она стала самой заметной на всём Дальнем Востоке, я получил приглашение от владивостокской общины приехать туда и реорганизовать их общину на демократических принципах. Я с удовольствием принял приглашение, несмотря на то, что поездка из Харбина во Владивосток была очень опасной. На моем пути встречались белогвардейские банды казачьего атамана Калмыкова[84], порой столь же жестокого и кровожадного, как атаман Семёнов[85] с его бандой. Особенно опасно это было для еврея и притом радикала, а самым опасным местом была станция Пограничная, где эти люди обыскивали всех пассажиров, а если кто-то им не нравился, то снимали с поезда и без церемоний ставили к стенке и расстреливали. Моя поездка по Маньчжурии прошла гладко. Никого не преследовали, и никто не был арестован. И вот мы приближаемся к Пограничной. И, говоря правду, я не был героем — мне было очень страшно. Я был уверен, что меня здесь задержат и поставят к стенке. В смертельном страхе я прибыл на станцию. Какие-то казаки вошли в наш вагон, всех допросили, высадили пару пассажиров, а я вышел сухим из воды и смог продолжить путь.

Я уже в Сибири и должен ехать во Владивосток по Сибирской железной