Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини
«Мы всегда находились на передовой, без какой-либо возможной тыловой защиты. Единственное, в чём можно было быть уверенным, — это в том, что враг мог ворваться в любой момент, в любом месте, что парадоксальным образом могло превратить — через упомянутый случай — самое опасное место в самое безопасное, и наоборот».
В то время Рейно находился в других краях. Его способности человека многих профессий — монтажника, столяра, механика, техника, инженера, организатора, творца, теоретико-политического кадра, военного инструктора — оборачивались постоянными переездами вместе с его «Негритой», детьми и тёщей. Партия назначила его ответственным за логистические задачи (руководство могло требовать немыслимого в невозможные сроки). И он говорил, что нет, что это невозможно, прибегал к Гегелю, говоря, что мы, члены Политбюро, плохие диалектические материалисты, потому что не понимаем, что время — тоже материальная категория. Но выполнял большую часть задач, даже ворча на неаккуратность всех, особенно руководящих кадров, против которых он выпускал всю свою геваристскую дерзость и остроумный юмор.
«„Такой-то“ [его непосредственный начальник], „в тюрьме“ и „поющий“ всё, представляет меньшую угрозу для безопасности, чем на свободе, оставляющий следы повсюду».
Он умел работать с материалом, как лучший гончар, и прежде всего извлекать максимум энергии из боевого энтузиазма товарищей под своим командованием, которые, как правило, не имели необходимых знаний. Он организовал эффективные команды, с которыми создавал объекты подпольной инженерии — настоящие подвиги и наглядные проявления того творческого духа, который развивался там, как и на других фронтах, в тысячах ситуаций, не всегда соответствующих великим стратегическим планам Центрального комитета.
«Единственный недостаток похвал состоит в том, что тот, кого хвалят, может в конце концов в них поверить».
Это правда, но я не преувеличиваю. Неизвестно ни об одном подпольном сооружении, замаскированных транспортных средствах, убежищах и тому подобном, которые были бы раскрыты репрессией из-за ошибок или недостатка оригинальности. Многие были обнаружены, но по другим причинам: слежка, доносы или информация, добытая пытками.
Рейно достигал этой эффективности как благодаря техническим знаниям, так и благодаря своей «уличной смекалке». Он умел поставить себя на место врага или простого человека.
Однажды ему нужно было замаскировать автоцистерну для перевозки растительного масла, чтобы перевозить оружие. Предполагалось, что если грузовик нагружен, то это видно по амортизаторам или покрышкам; следовательно, если постучать по цистерне, она не должна звучать пусто. Рейно и его команда обшили её деревом и изнутри засыпали слоем песка, так что казалось, будто она полна жидкости. Затем он установил вертикальные трубки под каждой из заливных горловин на случай, если кто-то захочет проверить, есть ли там действительно масло, опустив щуп. Он предусмотрел все детали и сделал вход сбоку, через ящик для инструментов. Обнаружить это было невозможно.
— Проверим, — сказал он мне.
Он сел за руль, и мы начали разыгрывать сцену. Предположим, что машина нагружена оружием. Я — полицейский, останавливающий её на дороге. Документы, маршрутный лист, накладные и т. п. Осматриваю всю машину, стучу по цистерне ключом, забираюсь наверх, открываю крышки; даже виден «масляный» блеск — всё как надо… Затем говорю: «Очень хорошо, сеньор, можете ехать дальше».
Рейно выходит, улыбаясь, и предлагает поменяться ролями. Тогда я веду машину, он повторяет весь осмотр и не находит никаких недостатков. Говорит: «Что ж, сеньор, всё в порядке». Я смотрю на него удовлетворённо, он улыбается — и вдруг спрашивает утвердительно: «Э-э, сеньор, вы ведь везёте масло, да?» — «Да, конечно». — «А какая марка?» — «Ну, вот тут в накладной написано… Маццола», — выдумываю я. — «А, отличное масло! А не дадите ли немного, чтобы я жене отнёс?» — говорит он, одновременно предлагая банку и указывая на задние клапаны, которые больше не работали, но выглядели действующими. Я теряюсь и не знаю, что ответить. Рейно разражается одной из своих гомерических хохотин: «Вот, худой, вот тебе урок. Самое элементарное — что коп захочет стрельнуть у тебя немного того, что ты везёшь».
Гильермо находился под стражей в распоряжении Национальной исполнительной власти. Рейно не мог его навещать и заботиться о нём напрямую. Это делала его мать, Ханна. Заключённый имел право выбрать выезд в какую-либо страну, не граничащую с Аргентиной. Юридические действия и усилия организаций защиты заключённых добились того, чтобы его выслали в Финляндию — родину его родителей. Таким образом он познакомился со страной, о которой, несомненно, много слышал в детстве, получил удовольствие, испытав настоящую сауна, а не суррогат, который использовали на островах дельты, но надолго там не задержался. Вскоре он переехал в Париж, и оттуда команда Революционного координационного совета — в которую входили и опытные уругвайские тупамарос — переправила его в Аргентину с отличными документами, как для поездки, так и для жизни в стране под новой личностью и в подполье.
Я связался с ним в отеле на улице Йербал в Буэнос-Айресе, где он остановился, ожидая связи и назначения. Этот момент запечатлелся у меня в памяти. Я бы сказал, что впервые почувствовал его как «полностью взрослого». Он уже не был тем мальчиком-взрослым, который готовил меня по химии, или ловко подбрасывал блины в воздухе, или изобретал невидимые чернила и технические хитрости для революционной конспирации. (Отеческие слабости, конечно. У меня тоже был брат того же возраста и даже с похожим характером — он тоже был активистом семидесятых.) Гильермо выглядел очень счастливым, вновь возвращаясь к борьбе. Осознавая, что теперь у него другое имя, другая личность, он переходил к двойной жизни. Он насладился поездкой на землю предков, но желал как можно скорее вернуться на свою. И вот он был здесь. Он имел все возможности остаться в Хельсинки, рядом с матерью, перевезти туда свою спутницу, уговорить Рейно поехать тоже, воспользоваться тем благополучием, продолжать учёбу и заняться искусством. У него даже была моральная «авторитетность жертвы», авторитет узника и человека, пережившего пытки. Он этого не сделал. Он вернулся к своим. И вот он передо мной, заваривает мате и рассказывает с улыбкой тысячи историй и приключений. Мы перемежали отчёты анекдотами и воспоминаниями о наших юношеских проделках. Я был настолько привык звать его «Рауль», что едва вспоминал, что он — «Гильермо».
В одном из наших разговоров Рейно сказал мне: «История — твоя, интерпретация может быть спорной, но подлинность — нет». Да, старик, она была подлинной; но история уже переходила в галоп, и худшее заключалось в том, что уже были признаки, что лошадь понесла, хотя мы этого не замечали.
Рейно я видел всё реже. Зато с Гильермо мы действовали