Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис
Мое первое воспоминание: мы с дедушкой и старшим братом идем в Бристоль на «Принце Уэльском», а потом еще и еще. Столь частыми поездками мы, по-видимому, были обязаны дружбе двух морских волков, так как дедушка неизменно принимал деятельное участие в навигации и отлучался с капитанского мостика только для того, чтобы освежиться в кают-компании.
В один из таких рейсов мы попали в жестокий шторм; под натиском ветра и волн «Принц Уэльский» угрожающе кренилась – как истинный потомок моряков, согласно морскому обычаю я называю корабль в женском роде, – стремясь обрести покой в пучине. Тогда старик помог капитану «Принца Уэльского», да так, что оправившись, пассажиры провозгласили дедушку спасителем их душ и возблагодарили за сохранность судна. Ничего удивительного, что в ту ночь мы возвращались домой необычайно долго: дедушка то и дело останавливался и нарушал тишину уснувшей улицы зычным гласом, обращенным ко всеобщему равнодушию:
– Да известно ли вам, кто идет?
Капитан Дэвис, судовладелец!
Не знаю, трепетала ли от грозного возгласа полиция или просто знала дедушку как почтенного человека с некоторыми особенностями, но даже я, несмотря на юные годы, вполне осознавал, что стражи порядка эскортируют бывшего капитана домой, словно лоток с яйцами – почтительно и крайне бережно.
Увы! Под старость лет «Принц Уэльский» совсем впала в детство. Ни с того ни с сего мешкала на открытой воде, словно назло приливу и сотне встречающих, собравшихся на мосту над пристанью. Ее кошки-мышки с приливами, непредсказуемые смены курса, внезапные появления в реке вслед за слухами о гибели быстро стали предметом пересудов по всему городу. В конце концов все настолько привыкли к ее сумасбродствам, что потеряли к ним всякий интерес: опоздала, но благополучно дошла – и слава Богу. Всем стало всё равно: дремлет ли она в тумане или уже вторые сутки отдыхает на илистой отмели; как бы она ни шла, она шла слишком осторожно, чтобы разбиться, и слишком медленно, чтобы рассекать волны, предоставляя им просто перекатываться мимо. Бежали годы, пока старушку не списали и не продали, швартовочное место опустело и пустует до сих пор. И сегодня, проходя по мосту, я с нежностью смотрю на осиротевший причал, вспоминая прошлое. После того как «Принц Уэльский», обвиненная в неподчинении капитану и экипажу, безалаберности и неисполнении долга, была отправлена на пенсию, ее капитан, разлученный с любимой, несколько месяцев промаялся на берегу и умер. Его любовь была крепка, но и ему было нечего возразить на обвинения против любимой, отбившейся от рук настолько, что и две дюжины лучших матросов не смогли бы вернуть ей прежнюю пунктуальность. Ходили слухи, что новые владельцы перевели ее в Средиземное море, и это, с учетом возраста, пошло бы ей на пользу, ведь Средиземное море – не Бристольский залив и пространства для маневров в нем хоть отбавляй.
Но, вероятно, всё это досужие домыслы, гнусная насмешка над старостью, ибо версия, слышанная мной от очевидца, гласит, что старушку отогнали в укромную заводь устья, где с нее бесцеремонно сняли железо, а деревянные части сожгли. Как бы то ни было, о корабле, еще несколько лет назад слывшем гордостью нашей реки, сегодня почти не вспоминают.
В отличие от тех, чье детство прошло в более семейной обстановке и кто перед сном пил какао или чай, я, рожденный в трактире, с ранних лет узнал вкус спиртного, то и дело получая пару капель пивного глинтвейна на сон грядущий. Поэтому, сколько с тех пор себя помню, стимул, чтобы выпить, мне требуется очень малый.
Наконец старики, устав и накопив некоторый капитал, зажили в свое удовольствие.
Отца я совсем не помню, после его смерти мать вышла замуж во второй раз, к большому огорчению стариков. Поскольку все их дети умерли, они предложили взять на воспитание трех внуков, то есть нас, на что мама сразу же согласилась, прекрасно понимая, что нам будет только лучше. Так мы начали жить вместе: дедушка, бабушка, я, мой слабоумный брат, сестра, горничная, собака, кошка, попугай, голубка и канарейка. Я часто вспоминаю о тех безоблачных днях и сожалею, что мертвым уже не услышать моих благодарностей – заслуженных и запоздалых.
Началась школа, в которую – злостный прогульщик – я ходил под конвоем горничной. Несмотря на маленький рост, я был физически развит и дрался так часто, что многие родные прочили мне будущее профессионального боксера. Второй дедушка и дяди по маминой линии были горячими поклонниками кулачных боев, в которых имели широкие познания, основанные на богатом личном опыте. Больше всего на свете их радовало, когда я приходил к ним с подбитым глазом или расквашенным носом – тогда они принимались самозабвенно учить меня маленьким хитростям борьбы против того, кто имеет преимущество в росте и весе. «Характер в нем, несомненно, есть, – сходились они. – Остальное приложится. Не было бы характера, не помог бы никакой опыт. А с таким характером сам черт ему не брат».
В городе я дрался без пиджака, за городом снимал и рубашку. По школе мы разгуливали эскадрой – десяток или полтора мальчишек, идущих в кильватере. Нет нужды говорить, кто был флагманом: отличный прыгун, я мастерски перемахивал канавы, что требовало предельного хладнокровия. За мной, чуть менее успешно, канаву перемахивали еще двое или трое; остальных, робко застывших у воды, мы вдохновляли издевками и шпильками.
Многих из них потом вытягивали за волосы и в таком состоянии отводили обратно в школу.
В итоге учительский (а дома и родительский) гнев обрушивался на самого грязного, то есть самого скромного и наименее виновного мальчика, который дольше всех решался на прыжок, снося град издевок. Даже удивительно, что при этом я неплохо учился и легко сдавал экзамены. В выпускном классе меня назначили капитаном школьной футбольной команды и удостоили высокого доверия стать хранителем мяча, которым я, однако, злоупотребил, втайне тренируясь с мальчишками из других школ, после чего Школьный Совет снял с