Автобиография супербродяги - Уильям Генри Дэвис

половиной фунта. Увидев, что «Бетси» пришвартована по центру, мой брат, не отличаясь особой сообразительностью, положил тюк напротив и вернулся на рабочее место. Естественно, хозяин был уверен, что поручение выполнено, пока в магазин не пожаловал сам капитан «Бетси Джейн» с вопросом, почему не пришел заказ? Брат, чья совесть была чиста, без обиняков рассказал всё, отчего глаза слушателей округлились изумленно. В результате брата немедленно уволили, а дедушке пришло письмо с требованием покрыть стоимость тюка, что было неукоснительно исполнено – старик ужасно боялся преступить закон. Дедушка с бабушкой ни за что не хотели признать то, что знала вся улица, включая маленьких детей: а именно, что их старший внук отличается от прочих мальчишек. Незадолго до описанного случая нам позвонили в дверь, и бабушка оставила брата присмотреть за рыбой на плите. Когда она вернулась, рыбу уже уплетал кот, надежно спрятавшись под кушеткой. На крик пожилой леди: «Френсис, я же велела тебе присмотреть за рыбой!» брат честно ответил (он никогда не врал и делал всё, что ему велели): «Так я смотрел, бабушка, пока кот ее не унес». Растолкуй она ему, что имелось в виду под «присмотреть», да заостри внимание на особом пристрастии кошачьих к рыбе, брат, я уверен, справился бы лучше.

Должна была случиться история с корабельным бельем, чтобы у дедушки наконец открылись глаза на состояние ума моего брата.

Его собственный ум, старческий и не отличавшийся особым блеском, вдруг озарился удивительным пониманием. «Лидия, – сказал он жене. – С нашим внуком что-то не так.

Ты представляешь, он не додумался крикнуть „Эй, на борту!“» На что я, желая проявить умственные способности, осмелился заметить, что в той части причала могло быть несколько судов, и поскольку на каждом могли подумать, что речь идет о них, уместней было бы крикнуть «Эй, на борту „Бетси Джейн“!» Старик застыл, пораженный. «Стоп машина! – воскликнул он. – Отдать якоря, добавки пудинга этому юноше!»

Так как на нашей улице почти в каждой семье кто-нибудь да был связан с морем, дедушка вменил себе в приятную обязанность совершать «навигационную прогулку», сообщая женщинам о ветрах и приливах, благоволящим их мужьям и сыновьям. У одной из них муж ушел в плаванье на барке, которая должна была вернуться три месяца назад и о которой со дня выхода из порта не было ни слуху ни духу. Хорошо зная, что бывает с кораблем и экипажем в таких случаях и потому боясь неловкости, дедушка из раза в раз старался мимо ее дома прошмыгнуть.

Помните Дейва, прилежного паренька, моего единственного друга, делившего со мной все мечты? Он где-то раздобыл старое издание Байрона, и мы оба были пленены личностью великого поэта. Влияние Байрона на Дейва было столь велико, что подчеркивалось даже в церковной детской комнате, где все мы, и мальчики, и девочки, играли под присмотром взрослых. Так вот, пока мы играли в «Утка, утка, гусь», танцевали, пели и весело смеялись, сверкая белыми зубками – сей юноша, прислонясь к колонне своей тощей (жаль, не такой высокой, как ему хотелось бы) фигурой, кусал губы и хмурился при виде наших забав. И лишь я знал, что все его беды и горести исключительно надуманные, пускай и вызывают определенный отклик, так что даже некоторые взрослые обращают на него внимание. А вскоре Дейв заставил поволноваться уже всех нас. Во время морской прогулки он отбился от компании и целый день бродил по пескам – одинокая фигурка с опущенной головой – и, когда мы его звали, не слышал. Вечером, когда пора было домой, его обнаружили на самом краю пирса: он стоял, устремив печальный взор на воду. К нему тотчас поспешили женщины – аккуратно отвели от края и спросили, в чем дело. Но Дейв только расправил плечи, нахмурил брови, закусил губу и прошествовал во мрак, не проронив ни слова. Вернулся он к самому отплытию. Вскоре Дейву всё это надоело, на меня же Байрон оказал значительно более продолжительное влияние. Впервые в жизни я получал удовольствие от поэзии. Я стал читать Шелли, Марло и Шекспира, оставаясь безразличным к Вордсворту, к которому пришел, лишь изрядно поумнев.

Бабушка, за всю жизнь прочитавшая только «Детей аббатства»[12], за что была строго наказана матерью, то и дело выдавала мне нотации о вреде подобных авторов, настоятельно рекомендуя вместо них «Потерянный рай» Мильтона и «Ночные размышления» Юнга. «Будь мудр сегодня; отлагать безумно»[13], – вечно повторяла она цитату из последнего. Когда же друг нашей семьи заметил сходство между мной и Джоном Беньяном, старушка растрогалась до слез и только сожалела, что сходство это не простирается дальше внешности.

К тому времени я ходил в подмастерьях у торговца картинными рамами, однако преуспевал не слишком: посвятить себя должным образом работе мешала страсть к чтению. Читал я до глубокой ночи, то есть при раннем подъеме лишал себя здорового сна, который дарит человеку Природа. Будучи юным и самонадеянным и потому всячески стремясь выставить знания напоказ, в то время я демонстрировал некоторые способности, которые позволяли старшим и мудрейшим представителям обоих полов пророчить мне достойную зрелость. Почти ничего не зная о гармонии и совсем ничего – о метрике, я написал стихотворение о ночной буре, которое мой младший друг прочитал перед нашим классом взаимного обучения и ко всеобщему восхищению назвал имя автора. Автор же и не думал останавливаться: несколько раз украдкой сходив в театр, он (то есть я) отважно прочитал перед той же группой этюд под названием «Слово в защиту Сцены». Взрослая часть отары не на шутку всполошилась, оно и понятно: волк в овечьей шкуре; зато ягнята – мои друзья – от дерзкого моего выступления блеяли восторженно и гордо. О том случае доложили бабушке, но не упомянули тему, а так как старушка не потрудилась спросить и у меня, ей было отрадно узнать, что ее внук поразил немалое число прихожан, включая дьякона, к которому бабушка питала особое уважение.

Сколько живу, столько удивляюсь, куда пропал мой дар собеседника: сегодня меня едва хватает занять разговором обычного человека. Видимо, дело в том, что я много лет общался с далекими по духу людьми, всегда предпочитал уйти в свои мысли и принуждал себя высказываться на не интересующие меня темы. Помню соседа по ночлежке, слывшего знатоком книг, болезней, политики, военной тактики и в первую очередь ходячим толковым и орфоэпическим словарем. «Настоящий ученый, не то, что мы с тобой, невежды», – слышал я не раз от прочих жильцов, втайне тешась, что сей превозносимый ими джентльмен, как бы признавая мое умственное превосходство, часто задавал мне вопросы,