Висконти. История и миф. Красота и смерть - Андрей Степанович Плахов

И, однако, сходство структур делает еще более рельефным смысловой контраст. Джованна и Джино из «Одержимости» — парии общества, которое само обречено на деградацию; страсть, любовь, одержимость, называйте как хотите, для них прежде всего отчаянная попытка изменить свою ничтожную жизнь. А вот герои «Чувства» принадлежат к элите своих наций, и какими бы резонами они ни руководствовались, их моральное падение бьет по имиджу их сословия. Ливия говорит: «Ради тебя я потеряла стыд, променяла достоинство на постыдную, преступную, безрадостную любовь». Осознавая это, она ничего не может и не хочет изменить. Потому еще, что подсознательно чувствует гибельный декаданс своего класса: эта тема, впервые звучащая у Висконти, скоро станет для него ключевой. «Чувство» — первый фильм режиссера о драмах и трагедиях в высших слоях общества, о том, что богатые тоже плачут. И платят за свою избранность.

На «Чувстве» прошел первое полноценное испытание опыт сотрудничества Висконти и Сузо Чекки д’Амико: ими был пройден весь путь от исходного замысла до готового фильма. Позднее д’Амико признавалась, что не сумела четко рассчитать структуру постановки и сроки съемок. Они проходили в напряженной атмосфере не только из-за продюсерской нерешительности и оглядок на цензуру, но и ввиду творческих, а также человеческих сложностей внутри съемочной группы.

Висконти был недоволен тем, что не смог пригласить на главные роли «слишком дорогих» Ингрид Бергман и Марлона Брандо. По другой версии, участию Бергман воспротивился Роберто Росселлини, с которым актриса была в романтических, супружеских и творческих отношениях. После чего и Брандо потерял интерес к проекту. С последним Висконти даже провел кинопробы, сохранились их фотосвидетельства, позволяющие предположить, насколько другим был бы фильм, освященный харизмой молодого Брандо. Но — не сложилось. Как и с Бергман, которую заменила Алида Валли; она сыграла прекрасно, но присущий ее манере холодок (вскоре актриса выступит в «Крике» Антониони) еще больше усилил эффект отчуждения, испытанный современниками от «Чувства».

Как и у Бойто, героиня Валли, львица венецианского бомонда, погружается в трясину унижений и обмана. Однако в повести эти события даны ретроспективно: их вспоминает Ливия уже на пороге своего сорокалетия, а тогда ей было двадцать с небольшим.

В фильме же мы встречаемся с дамой бальзаковского возраста — то есть между тридцатью и сорока. Она находится в расцвете зрелой красоты, на пике своего влияния, и может элегантно лавировать между политическими силами — мужем-сановником, братом-гарибальдийцем и любовником — вражеским офицером. Но в итоге она теряет все и всех; ее презирает даже генерал австрийской комендатуры, — презирает как доносчицу, распутную девку, брошенную полюбовником и жаждущую ему отомстить. Трудная и неблагодарная роль для актрисы, имевшей опыт работы с Хичкоком и заслужившей после голливудского турне сравнение с Гретой Гарбо. Рожденная вскоре после распада Австро-Венгерской империи на территории, ныне принадлежащей Хорватии, эта потомственная аристократка немецко-австрийско-итальянских кровей тонко чувствовала специфику региона, на протяжении истории переходившего из рук в руки. Ее родным языком был сербохорватский, а естественным цветом волос — черный; но в «Чувстве» она предстала золотоволосой венецианкой — словно с полотен великих мастеров этой школы. Имидж Алиды Валли как раз в это время связался со скандальным делом — смертью девушки-манекенщицы из среды золотой молодежи на пляже в окрестностях Рима: в деле фигурировали наркотики, оргии и сын министра иностранных дел Пиччони, любовник Валли, в пользу которого она лжесвидетельствовала. Своего рода вывернутый наизнанку конспект «Чувства».

^{«Чувство». 1954}

Повторяю: Алида Валли исполнила свою роль на высшем уровне, но в число избранных актрис-любимиц Висконти не вошла. В фокусе его интересов были мужчины; актриса чувствовала это и даже позволила себе позднее покритиковать режиссера за то, что он затягивал съемки, увлеченный одним из своих ассистентов. Съемки действительно продлились вместо трех месяцев целых девять. Очевидцы намекают на сопровождавшие их интриги. Массимо Джиротти, игравший маркиза Уссони, исполнитель роли Франца — американский актер Фэрли Грейнджер — и старый знакомый Франко Дзеффирелли демонстрировали перед мэтром разные лики мужской красоты и сексуальности, часто с приставкой «би-». Грейнджер, приехавший из Голливуда, дал изысканный обед в честь Висконти в одном из лучших ресторанов Венеции. В своих воспоминаниях он рассказывает, как был шокирован вопросом жены Массимо Джиротти, обращенным к Висконти: когда он последний раз занимался сексом. И еще больше — ответом Висконти: «Вчера после обеда с твоим мужем, дорогая». Похоже, голливудского гостя решили приобщить к мифологии dolce vita, которая как раз в это время складывалась в итальянской киносреде.

Грейнджер, хоть он и считал роль в «Чувстве» лучшей в своей карьере, в итоге стал одной из проблем фильма, выбиваясь из его рациональной конструкции, внося в нее некоторую смутность. Это редкий случай «мискаста» в работах Висконти, а ведь на образ Малера падала большая идеологическая нагрузка. Режиссеру был бы неинтересен опереточный красавчик-негодяй, живущий за счет женщин: именно так его характеризует Вера Шитова, но тут я позволю себе с ней не согласиться. По крайней мере, замысел Висконти был гораздо сложнее.

В повести Бойто этот персонаж и впрямь лишен двойного дна. Вот как описывает его Ливия: «С его беззаботной беспутностью сочеталась такая циничная, по словам его друзей, безнравственность принципов, что ничто в этом мире, кроме уголовного кодекса и воинских уставов, не внушало ему уважения. Кроме того, он был действительно человеком красивым и чрезвычайно мужественным, некоей смесью Адониса и Алкивиада. Розовощекий и белокожий, со светлыми, вьющимися волосами, подбородком без растительности, очень маленькими, как у ребенка, ушами, большими, беспокойными глазами небесного цвета, с выражением то мягкости, то неистовства на лице, а то и мягкости и неистовства вместе, слегка приправленных жестокой иронией. Голова гордо посажена на крепкую шею, плечи не угловатые и грубые, а изящной линии, под белым мундиром офицера австрийской армии угадывалось мускулистое тело, напоминавшее статуи римских гладиаторов. Этот кадровый лейтенант, которому было двадцать четыре года… уже сумел промотать приличное родительское состояние. Он постоянно и с барскими замашками играл в карты и транжирил деньги на женщин, никто не знал, на что он живет, и никто не превосходил его в плавании, гимнастике и силе руки».

Впрочем, мужественность эта была чисто внешняя, напускная. Та же графиня отмечает, что однажды он испугался прыгнуть в канал, чтобы спасти тонущего ребенка, что он проглатывал жестокие оскорбления, избегал дуэлей и, похоже, доносил на потенциальных противников. Последний сюжетный мотив Висконти развил и использовал, но в целом существенно переакцентировал образ Малера. Его цинизм причудливо сочетается с романтизмом — иногда напыщенным и опошленным, что