Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

……………………………………………………………………………………………………………

«Мѣняя вѣхи» я постоянно копошился въ своей совѣсти, подвергая каждое свое дѣйствіе болѣзненной критикѣ:

— Честно ли это?

Вотъ ступени вопросовъ и отвѣтовъ, по которымъ я съ каждымъ днемъ ниже и ниже сходилъ въ своемъ смѣновѣховствѣ.

— Я погибаю. Погибаю потому, что къ тяжелому физическому труду не способенъ, потому что потерялъ волю къ дальнѣйшей борьбѣ за существованіе. Могу ли я путемъ «смѣны вѣхъ» притти къ какому либо, можетъ быть, ужасному въ Россіи концу.

Совѣсть отвѣтила:

— Могу.

Если бы я жилъ въ Совдепіи съ семьей и мнѣ бы грозила опасность гибели, отъ которой я могъ бы избавиться, работая какъ «спецъ» въ большевицкихъ изданіяхъ, работалъ бы я въ нихъ?

— Работалъ бы.

— Какая разница между положеніемъ моимъ, какъ человѣка притиснутаго къ стѣнкѣ голодомъ, тоской по близкимъ и семьѣ, плюсъ безправнаго и беззащитнаго при режимѣ Стамболійскаго, впустившаго въ Болгарію цѣлую свору чекистовъ, и положеніемъ гражданина Р. С. Ф. С. Р.

— Большая: я погибаю одинъ на чужбинѣ, а гражданинъ Р.С.Ф.С.Р. въ кругу своихъ близкихъ на родинѣ.

— Почему у меня нервы должны быть крѣпче, чѣмъ у Лойдъ-Джоржа, заигрывающаго съ Чичеринымъ, чѣмъ у Англіи, Италіи, Германіи, Болгаріи, Японіи и прочихъ націй, которыя черезъ посредство своихъ вождей пытаются вступить въ экономическія сношенія съ разбойниками, захватившими власть въ Россіи?

— Даже самому порядочному Донъ-Кихоту не пришло бы въ голову задавать такой вопросъ.

— Почему наборщикъ, будучи коммунистомъ, можетъ набирать бѣлогвардейскія статьи и пользоваться уваженіемъ своихъ товарищей, а я, въ условіяхъ болгарской Совдепіи, не могу писать имъ какъ «спецъ», безъ имени?

— Да, но въ статью ты вкладываешь душу и дарованіе, которымъ ты приносишь вредъ той идеѣ, которой служилъ.

— Никакой души не вкладываю, а пишу какъ профессіоналъ на заданныя темы, или какъ конторщикъ пишущій на машинкѣ подъ диктовку. Что касается вреда, причиняемаго Бѣлой Идеѣ, то, слава Богу, я не Дорошевичъ, не Яблоновскій, не Аркадій Аверченко и другіе мастера пера, а потому…

— А потому не будешь писать ты, тебя замѣнятъ другимъ, и другой напишетъ такъ, какъ и ты. И большевики отъ этого ничего не потеряютъ, и Бѣлой Идеѣ этимъ отказомъ отъ работы ты пользы не принесешь.

— Такъ почему же ты не подписываешь своихъ статей своимъ именемъ, а подъ ними красуются вымышленные псевдонимы.

— Хотя я и не Дорошевичъ, но я человѣкъ, имѣющій человѣческое имя. Давъ свое имя, я этимъ говорю, что высказываю свое мнѣніе. Поэтому ни одной статьи у большевиковъ я не подпишу; я не раздѣляю того, что пишу, а въ этомъ ничего удивительнаго не вижу: революція показала міру такіе узоры дикихъ чудесъ…

— Такъ пиши въ такомъ случаѣ похуже, побездарнѣй, лѣвой ногой или, какъ писалъ бы конторщикъ канцелярскую бумагу.

— Стараюсь, но не могу. Выходитъ лучше. Чѣмъ я виноватъ, что прошелъ хорошую школу газетчика?

Вотъ, приблизительно, по такимъ ступенямъ я докатился до сомнительнаго, можетъ быть, оправданія своей работы въ качествѣ «спеца» въ большевистской газетѣ.

Когда на улицѣ подходили ко мнѣ мои знакомые «колеблющіеся» и спрашивали совѣта, я твердо отвѣчалъ:

— Справки можете получить въ Совнародѣ. Совѣтовъ не даю: это дѣло совѣсти и разумѣнія каждаго.

— А вы какъ поступите? пытали меня, — вы же у нихъ служите?

— Сейчасъ служу, а завтра можетъ быть не буду служить.

— Въ Россію поѣдете?

— Никогда.

Въ то время я уже зналъ, что произошло у меня дома.

Отмѣчу еще курьезный случай, иллюстрирующій дикое состояніе моего раздвоенія.

У квартиры генерала Ронжина остановился экипажъ, изъ котораго вышелъ мой хорошій знакомый, полковникъ генеральнаго штаба, служащій въ арміи генерала Врангеля.

— Ну, какъ Вы поживаете? — пожималъ онъ мнѣ руку.

— Плохо… безнадежно, — отвѣтилъ я.

— Ну, я васъ могу порадовать, есть хорошія новости: генералъ Врангель получилъ…

— Виноватъ, — остановилъ я полковника, — я не имѣю права слушать… Я уже «смѣнилъ вѣхи» и работаю въ большевицкой газетѣ.

— Жаль, жаль, поспѣшили… — и полковникъ признательно еще разъ пожалъ мнѣ на прощанье руку за своевременное предупрежденіе.

Я поступилъ правильно: «смѣновѣховство» вѣдь такая штука, отъ которой до омерзительнаго акта предательства одинъ шагъ.

И этого я боялся.

— Почему вы не хотите подписать ни одной статьи своимъ именемъ? — спрашивалъ меня Казминъ, до полученія письма изъ дому.

— Выжидаю, — отвѣчалъ я.

— Почему вы не подпишете теперь статьи, вѣдь у васъ все съ бѣлыми порвано, васъ они все равно не пощадятъ? — спрашивали меня въ редакціи «Новой России», послѣ полученія письма изъ дома.

— Не желаю, — коротко отвѣчалъ я.

— Какъ же вы въ Россію, — поѣдете?

— Никогда не поѣду.

Конечно, это сразу ставило меня въ положеніе «зачумленнаго» среди остальныхъ членовъ редакціи.

Еще деталь:

«Мѣняя вѣхи», я не заикался о деньгахъ, то-есть не пытался рвануть первый кушъ за уходъ изъ бѣлаго стана, что дѣлали всѣ или почти всѣ.

— Вѣдь не ради же денегъ шелъ я къ нимъ, а ради…

Остальное понятно.

— Почему я послѣ полученія письма изъ дому сразу не порвалъ съ большевиками?

— Пробовалъ, говорилъ объ этомъ журналисту И-му, но ничего не вышло. Писалъ Ивану Лукашу, товарищу по работѣ, въ Берлинъ, но отвѣта не получилъ. Пробовалъ черезъ «Накануне» получить визу въ Германію, чтобы тамъ поговорить съ Гессеномъ, и это не удалось.

Словомъ хватался, какъ утопающій за все.

……………………………………………………………………………………………………………………

Нынѣ это кончилось.

И кончилось навсегда.

И теперь я самъ себѣ задаю послѣдній вопросъ:

— Честно ли поступилъ я, «смѣнивъ вѣхи» и работая у негодяевъ?

И отвѣтъ, несмотря на предыдущее самооправданіе, у меня одинъ:

— Это самое подлое, что я когда либо совершилъ въ своей жизни.

И не дай Богъ никому испытать все то, что я испыталъ въ связи съ этимъ моимъ «смѣновѣховством».