Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

В полной растерянности сидят они все, Клаус Манн и другие именитые эмигранты — Йозеф Рот, Герман Кестен, Эгон Эрвин Киш и граф Гарри Кесслер[58] — за одним большим столом в Deux Magots. Сидят безмолвно, онемев от ужаса перед тем, что творится в стране, которую они когда-то называли родиной.

*

Разумеется, не кто иной, как дисциплинированный Лион Фейхтвангер летом 1933 года первым в Санари начинает писать новый роман: «Семья Опперман», история троих братьев и сестры и их бегства из взбудораженного Берлина, оказавшегося во власти нацистов, — обжигающе современную книгу, это первая попытка отобразить повседневную действительность Третьего рейха. И Фейхтвангер спешит, изо всех сил спешит, диктуя текст своей Лоле и еще торопливее внося правку во все свои желтые, голубые, зеленые и розовые страницы, — лишь бы опубликовать роман уже в этом году.

Самого себя Фейхтвангер запечатлел в романе в образе Густава Оппермана — и автопортрет получился на славу. О себе Густав сообщает, — не иначе, потому что физкультурные упражнения под присмотром неумолимой Марты у Лиона уже в печенках сидят, — что он «обладатель золотого спортивного жетона»[59], а еще, что он каждый вечер перед сном до тех пор повторяет про себя «жить хорошо, прекрасно, превосходно», пока блаженно не заснет.

Разумеется, от правды реальной жизни всё это весьма далеко, на самом-то деле, укрывшись за спортивным, загорелым фасадом, Фейхтвангер пишет книгу, которая помогает ему расстаться с бывшей родиной.

В ней — пусть только на словах — он еще раз обходит комнаты своего покинутого дома, упоминает «поредевшие верхушки деревьев», которые видны из окна спальни, и «небольшое, невидимое оттуда озерцо, где от сосен Груневальда тянуло приятной свежестью». Да, пока Томас Манн мыслями и грезами то и дело возвращается к себе на Пошингерштрассе и поручает Иде Херц снова и снова слать ему оттуда книги, Фейхтвангер давно уже распростился с собственной виллой и собственной библиотекой, переместив бывшее свое имущество — в литературу.

Он знает: Германия, та Германия, которую он покинул, отныне будет жить только в воспоминаниях, но не в будущем.

Ему с женой довелось узнать жуткие вещи про их берлинский дом, а вернее, про то, что от него осталось после их выезда из страны — их садовник и их тренер по гимнастике об этом подробно им во Францию написали. Великолепная вилла, с таким изысканным вкусом построенная и отделанная, разгромлена и разграблена с каким-то слепым, неистовым остервенением: мебель порублена на куски, из книг повыдраны страницы, ковры разорваны в клочья, гордость хозяев — новомодные светильники в гостиной — вырваны из стен с мясом. Ненависть нацистов к еврейскому автору столь велика, что надо выместить ее даже на его имуществе. Узнав об учиненном зверстве, Фейхтвангер записывает в дневнике: «После новостей из Германии не могу спать».

И уж совсем необъяснимый, мистический казус: реальную Малерштрассе, улицу Малера, на которой находится его дом, Фейхтвангер в романе переименовывает в Макс-Регер-штрассе, улицу Макса Регера[60]. А два года спустя, в 1935-м, уразумев в невежестве своем, что великий композитор Густав Малер тоже, оказывается, был евреем, нацисты — невероятно, но факт — и в самом деле переименовывают улицу Малера… в Регерштрассе. Она, кстати, и поныне так называется. Вот так литература порой предвосхищает реальную жизнь.

Почти в той же мере сказанное относится и ко второму по значимости герою романа «Семья Опперман». После омерзительного письма Готфрида Бенна «литературным эмигрантам», о котором Фейхтвангер не раз и подолгу с Клаусом Манном беседовал, он вдохновляется идеей и Бенна отобразить в романе — в многостраничных пассажах он проходит там через всю книгу под именем Фридрих Вильгельм Гутветтер. Как всегда, изобретение имен — отнюдь не самая сильная сторона Фейхтвангера-беллетриста, в данном случае перед нами гибрид старопрусской дворянской традиции и пошлейшего приспособленчества, желания самые в скверные времена всех уверять, что «погода хорошая». Ну да ладно. Занятно наблюдать, с каким азартом Фейхтвангер пародирует некогда обожаемого, а теперь ненавистного поэта, который, пойдя в 1933 году в услужение нацистам, фантазирует о рождении нового человека. «Нация готова родить нового человека», — изрекает Фейхтвангер устами своего Бенна. И, далее, не одобряя пребывания Густава Оппермана «на французских курортах»: «Я поспешил бы сюда издалека, лишь бы воочию увидеть, как нация обрастает новорожденной броней».

Что удручает Фейхтвангера, судя по всему, по меньшей мере столь же сильно, как падение Бенна, так это падение его бывшей возлюбленной — ведь все вышеприведенные речи «великий эссеист» Гутветтер произносит в романе в процессе общения с некоей молодой дамой, которая еще совсем недавно делила любовное ложе с Густавом, то есть с Лионом. Нам, к сожалению, неведомо, какая именно дама имеется тут в виду, ведь в Веймарской республике времен ее заката оба — и Фейхтвангер, и Бенн — неспроста слыли главными ходоками по женской части. Подразумевается ли под Сибиллой Раух, которая являет собой в романе некий апофеоз мужских мечтаний, Ева Бой, бывшая танцовщица и многолетняя, недавно оставленная берлинская возлюбленная Фейхтвангера, или то Тилли Ведекинд, вдова знаменитого драматурга и как раз в те годы любовница Бенна? Нам сие неизвестно, ясно одно: герой романа Густав внезапной изменой своей бывшей возлюбленной «глубоко уязвлен».

Но чего ради, спрашивается, человек становится писателем? Фейхтвангер решает, что хотя бы в книжке ему вполне по силам вернуть утраченную возлюбленную, наставив ее на путь истинный — то бишь снова к нему. И принимается воодушевленно описывать, насколько невыносимо уже вскоре «гимнический лиризм» Бенна-Гутветтера стал действовать Сибилле на нервы, а его «восхищение ей наскучило. Ее тянуло к Густаву, к его либерализму, к его…» — Фейхтвангер ненадолго задумывается, смотрит в окно на неспокойное, вечно бурливое море, он подыскивает красивое слово для описания собственной исключительности. Пауза затягивается, он смотрит на секретаршу. Прикидывает, не стоит ли упомянуть солидные тиражи своих зарубежных изданий, но сам понимает, что здесь такое не совсем к месту, тем паче, что Густав у него в романе даже и не писатель. И решает спросить:

— Вот скажи, Лола, что тебя во мне притягивает?

— Тише, Лион, — шикает Лола. — Марта в саду.

— Нашел! — восклицает Фейхтвангер. — Ее тянуло к его либерализму, запятая, к его шарму, широте кругозора, к его — внимание! — бывалости![61]

Он довольно улыбается. Лола безропотно впечатывает авторскую находку на лист розовой бумаги, но что сама она при этом думает, только ей одной известно.

Однако позже, когда по распорядку дня в писательской работе перерыв и Фейхтвангеру захочется с ней переспать, благо Марта на машине укатила за покупками вниз, в гавань, Лола, к собственному изумлению, тихо, но впервые непреклонно скажет:

— Нет.

И Фейхтвангеру, выскочив из дома, приходится мчаться к пиниевой роще, два раза на горку, туда и обратно, потом отжимания и приседания чуть не до потери пульса. По крайней мере собственное тело он намерен всегда держать под контролем.

Этим вечером, лежа подле Марты в постели, Фейхтвангер вынужден хоть и про себя, но очень громко повторять свою извечную мантру: «Жить хорошо, прекрасно, превосходно». Но когда-то он всё же заснет, убаюканный самомнением, своим либерализмом и своей бывалостью.

Единственный мускул, который Фейхтвангер всю жизнь забывает тренировать — это сердце.

*

А с возлюбленными Бенна и правда сущее наказание. И как хорошо, что Клаус Манн даже не подозревает, что его лето в Санари, ознаменованное неприятнейшей встряской из-за грубой атаки Бенна на него лично и на других литературных эмигрантов «на их курортах», обрамлено вдобавок интенсивными визитами Бенна к двум его подругам.

Первой оказывается Ханна Киль, с которой Клаус еще в феврале в Ленцерхайде катался на лыжах и в чьем доме, шале Канель, потом, в марте, жили его родители. Лишь недавно стало известно, что эта Киль вовсю крутила любовь с Бенном. Но хуже того: уже в июне, в Париже, когда Клаус, ошеломленный письмом Бенна, ищет поддержки среди единомышленников, он то и дело изливает душу своей подруге, журналистке Кэте фон Порада[62]. С болью поверяя ей, до какой степени он потрясен бездонностью морального падения Бенна, Клаус ведать не ведает, что у нее сейчас именно