Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
распятнались на снегу —
Им ведь хочется, наверно,
полежать на берегу.
Как на пляже, черны, сонны
нерпы гладки и смешны.
Словно сушатся на солнце
отсыревшие мешки.
Кира Ткаченко
ТАЕЖНЫЕ НОВЕЛЛЫ
ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА

Эти звуки, удары невидимых пальцев по клавишам невидимого инструмента, шли откуда-то сверху, с самой вершины сопки.
И такое было у меня предчувствие, когда я пробиралась по скользкой от мокрой хвои тропинке, что должно со мной что-то произойти значительное и важное.
Если бы мне так не казалось, то, возможно, этот звук, падающий сверху, стал бы мне сразу же понятен, — где-то наверху журчит ручей. И нет в этом ничего особенного.
Но как хорошо, что я этому не поверила.
Там, наверху, таял последний сугроб, из-под белой скорлупы его беззвучно сочились капли, а попадая на маленькую запруду из камней, обрывались вниз, и тут уж каждая звучала по-своему: одна, попадая на камень с трещиной, дзинькала и дребезжала, другая отдавалась звуком разбитого хрусталя, чистым и неподражаемым, третья удовлетворенно булькала, оставляя после своего падения сытый пузырь…
И это была та самая мелодия, что я слышала внизу.
А теперь, поднявшись наверх, нужно было идти, не останавливаясь, вслед за ручьем, потому что если мне уже так посчастливилось отгадать этот инструмент, увидеть эти музыкальные пальцы, то должно посчастливиться узнать, зачем и кому нужна эта музыка.
И это решение было очень правильным.
Сколько было всяких узнаваний, пока я шла вслед за ручьем и пристально смотрела себе под ноги.
Вровень с моей щиколоткой стоял дремучий, непроходимый лес, едва ли не более великолепный, чем тот, что шумел у меня над головой: мох-плавун рос непроходимой чащей тропических пальм, кукушкин лен странными, невиданными деревьями на зеленой траве-мураве — такой свежей, что становилось завидно любой букашке, которая может на нем понежиться…
И все это жалось к ручью, он поил и большой, и малый лес, омывал корни огромных деревьев и крохотной травы.
А ручей все вел и вел меня по лесу и, наконец, вывел.
Здесь была колючая проволока, очень, густая и очень целая, без единой лазейки.
Но ручью она нисколько не мешала, его не остановила даже строгая надпись чернильным карандашом на куске желтой, свежей фанеры: «Запретная зона»; он продолжал свой бег и по ту сторону ржавых колючек, только еще громче ворочал огромными валунами, становился еще шире и убыстрял и без того быстрое свое течение…
Тогда и я осторожно раздвинула проволоку, и тоже вместе с ручьем очутилась в «Запретной зоне». Это был тот же лес, что и за проволокой, тот же ручей, но было и еще что-то…
И оно, вероятно, шло от вопроса, почему этот лес не просто лес, а «Запретная зона» и что здесь запрещают?
От того-то здесь было и намного тише, если не считать ручья, так тихо, что я слышала стук своего сердца, и шаги, по ту сторону неслышные, здесь отдавались гулко, как под толстыми сводами, и ветки под ногой трещали резко, как выстрелы…
Здесь, в «Запретной зоне», и останавливался ручей, сюда стремилась веселая, звонкая вода, здесь обрывал он свою музыку и застывал в глубоком чистом молчании.
Повторяя ручей, не шелохнувшись, стояли по краям водоема белые цветы.
И вдруг:
— Ты что тут, дочка, делаешь?
Смотрю — дед с ружьем! Ах, да ведь это я в запретной зоне…
— За ручьем, — говорю, — пришла.
— За ручьем… — настороженно-колючий взгляд, — за ручьем, — переспрашивает удивленно, — так, говоришь, за ручьем, — улыбается хитрым старческим глазом. Сугроб наверху видела? — Это и есть его начало.
— А это конец?
— Выходит, что конец — водохранилище.
— А наверху из-под сугроба капли текут, будто слезы, будто плачет зима от радости, что кончается, словно ей нисколько не жалко самой с собой расставаться.
— Ан не жалко.
— А о чем вода поет?
— Эге… о чем… Ей есть о чем. Семена прорастила — пой, корешки омыла — пой, деревья, траву, птиц, цветы напоила — пой, камень с места сдвинула — пой, вот тебя всю как есть со всеми канапульками отразила — опять пой, имеешь право!
— А чистая какая…
— Ох и чистая.
— Вкусная?
— Вкуснее нет.
— А видала иной раз, по какой грязи бежит?
— Да… Раз даже мертвого птенчика в воде приметила.
— Это ничего. К ней ничего не пристанет, покуда бежит, а как остановится, тут и остерегайся…
— Да, я все спросить хочу, что ты стережешь?
— Как что? Вода здесь хранится, ее люди пьют, надо чтобы чистая была.
— Ах, значит, ты чистоту стережешь? Так это и есть запретная зона?
— Эге же, запретная.
— А для меня, выходит, запрета нет?
— Выходит нет.
— Раз за ручьем пришла?
— Раз за ручьем пришла.
— Вот оно что…
ПРОСТАЯ БАБА
Для нашей хозяйки, тети Насти, жены егеря, мы люди, конечно, странные не только потому, что городские. Все пишем, разговариваем непонятно, спорим. Особенно я: мои брюки, мои короткие волосы, такие же, как у ее давно не стриженной внучки. Держалась тетя Настя сначала возле нас как-то бочком, поджимала губы, руки складывала под фартуком, молчала.
Сегодня я стирала, выносила воду, развешивала на морозе хрустящее белье, а мужчины, добытчики и кормильцы, уставшие после охоты, спали… Тетя Настя, пригорюнившись, следила за мной из окошка, а когда я вернулась с пустым тазом, вздохнула.
И этот ее бабий сочувствующий вздох я перевела, думается, правильно:
— Хоть ты и ходишь в штанах и с мужиками разговариваешь как ровня, а все одно, ты — баба, и никуда ты от себя не денешься…
Придя к такой мысли, тетя Настя как-то сразу подобрела, а ведь иначе и нельзя было, иначе выходило, что ее судьба с кучей ребятишек, с хозяйством, с нелегким домашним трудом была неправильной — оказывается, может быть для женщин жизнь, где она вровень с мужчиной. Такого тете Насте признавать не хотелось, потому что получалось, что ее, Настю, жизнь обошла, а она, гордый человек, в этом сознаваться не хотела.
Так вот и вышло: женским сердцем своим тетя Настя мне посочувствовала — сколько ученых книжек ни читай, сколько с мужчинами умных разговоров ни разговаривай — порты все одно стирай, а гордым умом обрадовалась: «Такая же ты баба, как и я, и нечем тебе передо мной гордиться».
Примирив во мне и прическу, и брюки, и «умные» разговоры, тетя Настя сказала:
— С чудинкой ты, баба, а простая.
Тут пришла очередь и мне обрадоваться: простая — это