Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Открыли мы с Иваном дверь в квартиру. Холодом пустоты повеяло от заброшенного человеческого жилья. С этажерки незрячими бусинками глаз смотрел плюшевый мишка, должно быть, Катя забыла взять его с собой. Мимо окон долго грохотал поезд. Никто не кричал ему: «Ду-ду», не выглядывала в окно смеющаяся, перемазанная вареньем рожица.
И первый раз в жизни увидел я, как плачет большой и сильный человек.
За окном наплывали сумерки. Я молча стоял возле Ивана. Я не сказал ему ни слова, потому что понимал: ничего говорить не надо.
В эту ночь мы долго не ложились. А утром Иван ушел к морю. Стоял у самой воды и смотрел жадными глазами, как бьется о камни и вскипает пеной прибой. Смотрел на чаек, на нескончаемую водную ширь, на суда, что стояли далеко на рейде.
Долго стоял человек у самой кромки, где море встречается с сушей. Он прощался с морем.
В этот же день наш боцман оформил увольнение.
Провожали мы его всем экипажем и до последней минуты отговаривали уезжать. Никак не верилось, что наш боцманюга, влюбленный в море, отдавший всего себя морской службе, расстается с нами.
И когда от пассажирской пристани отошел пароход и последний раз взмахнул рукой человек, оставляющий море, капитан «Исети» рассказал нам, что в своем заявлении об увольнении Иван написал: «Лучше мне смешить профессию и по-новому начать свою жизнь, чем Иринке снова менять отца».
Мой собеседник умолк. Кто-то прошел возле нас, обшаривая тьму узеньким лучом электрического фонарика.
— Засиделся я с вами, — сказал он, — чуть на вахту не опоздал, да и вам отдохнуть пора. — Помолчав, задумчиво добавил: — А мы все-таки ждем боцмана, думаем — вернется. Как по-вашему, а?.. Море, оно ведь очень сильное…
…Утром наше судно подходило к рыбацкому городу, откуда уехал на материк боцман Иван Кузнецов.
Погода испортилась. Шестибалльный порывистый ветер поднимал крутые волны. Из тесной гавани уходили суда штормовать в море. Люди в брезентовых куртках и зюйдвестках готовились к суровой схватке со штормом.
Анатолий Болобонкин
ПАМЯТЬ
Стихи
ЛОШАДЬ
С губ роняя пенистые хлопья,
Сквозь поток машин,
забивших площадь.
Проскакала в бешеном галопе
Насмерть перепуганная лошадь.
Проскакала лошадь.
Что ж такого?
Только память устремилась следом:
Хрупкой тишиною вечер скован,
Запад озарен багровым светом.
И по тишине, по деревенской,
Близкой сердцу русскому
любому,
Застрочили пулеметы резко,
Пушки вдруг обрушилися громом.
И в лугах,
Где нас цветы ласкали,
Там, где травы пышные косили,
Морды от безумия оскалив,
Лошади без всадников носились,
А в деревне избы догорали…
Головы уткнув друг другу в плечи.
После боя, в тихий-тихий вечер
Бабы по покойникам орали.
САПОГ
Сапог обтерся, полинял
И был большой и грубый,
И скалил, глядя на меня,
Гвоздей гнилые зубы.
Пропах он горькою травой
И тиною болотной,
И до меня не раз его
Чинил сапожник ротный.
Я все продумал — против, за,
Собрав свою смекалку.
Я так хозяину сказал:
— Пора сапог… на свалку.
Хозяин был с одной ногой
И с орденскою планкой.
Он видел смерть,
Он шел в огонь,
Он никогда не плакал.
Он только выругаться смог:
Растак вас и разэтак!
Он завернул большой сапог
В хрустящую газету.
Под плечи сунул костыли
И зашагал угрюмо…
В то время разве мы могли
О чем-то сложном думать?
В тринадцать лет, как не крути —
Философом не будешь.
Мы знали — просто сапоги,
А люди — просто люди.
Мы знали ненависть к врагам,
Мечтали жить красиво…
Он пол-Европы прошагал
На Запад от России.
Сквозь орудийный ураган
Прорвался он к Берлину.
Осталась правая нога
Лежать на куче глины.
Но я и знать тогда не мог
И не узнал бы скоро.
Что может быть простой сапог
Так человеку дорог!
Что в нем — и боль за костыли,
И на сердце угрюмость…
В тринадцать лет мы не могли
О чем-то сложном думать.
Леонид Калинин
СТИХИ
ШОССЕ РАБОТАЕТ
Машины мчат груженые
и хлеб, и сталь,
от шип следы луженые
во весь асфальт.
Потоком «скорость чертова»,
шоссе — стекло,
ему, наверно, черному
от шин тепло.
А в дождь — как будто потная
спина-асфальт…
Оно, как мы, работает —
за хлеб, за сталь!
ЗОНТ
Всегда под дождем он —
промокший, озябший,
с заботой врожденной
о жизни, о нашей.
А солнце приливом
на нем загорится —
сожмется, чтоб в ливень
опять распрямиться.
Для солнца я создан,
но верю, что смог бы
в ненастье быть зонтом,
чтоб люди не мокли.
СКРИПКА
Струнам боль причиняет, наверно, смычок —
за стеной у соседа заплакала скрипка.
Это снова грустит музыкант-старичок,
а встречает меня в коридоре с улыбкой.
Словно тянет своею костлявой рукой
из волшебной шкатулки поющие нитки…
Свою грусть от соседей укрыть нелегко,
если ты чересчур доверяешься скрипке.
РЫБАКИ
Где лучи расплесканы
по шершавой наледи,
Ловят рыбу блеснами
рыбаки заядлые.
Смотрят в лунку — стеклышко
хрупкое и тонкое.
Греет мало солнышко —
валенками топают.
Валенками топают
резко, как ботинками,
папиросы толстые
курят — дым косынками.
То сойдутся, греются
у костра сипящего.
Им все время грезится
рыба настоящая!..
НЕРПА
Никогда еще в заливе
снег так ярко не горел.
Отчего вдруг солнца ливень
расплескался в январе?