Жизнь Горбачева - Николай А. Андреев

Ознакомительная версия. Доступно 47 из 234 стр. Косыгиным были чисто деловые контакты. Алексей Николаевич не из тех, кто приближал к себе кого-либо. Приписывают ему, будто он был соперником Брежнева за высший пост. Это не так. Совсем не так. У него, Косыгина, и мыслей об этом не было. Это можно сделать хотя бы по такому эпизоду, о котором рассказал управляющий делами Совмина Смиртюков: «Косыгин никогда ничего дурного о Брежневе за глаза не говорил, и тот об этом знал. Но в лицо всё высказывал открыто. И вот стоят они, и Косыгин говорит: „Лёня, ты зачем у себя в ЦК все эти промышленные отделы развёл? Центральному комитету больше нечем заниматься, кроме как дублировать правительство? Зачем тебе такой огромный аппарат?“ Брежнев кивнул в мою сторону: „А ему зачем такой аппарат?“ Косыгин продолжал горячиться: „У нас в аппарате каждый человек занят конкретным делом!“»

Будь Косыгин претендентом на пост генсека, ни за что бы не встал в конфронтацию. Был бы льстив и угодлив – как большинство остальных членов Политбюро. Хотя был боязлив. Ему было что рассказать о ленинградской блокаде. Даниил Гранин готовил «Блокадный дневник» и обратился к Косыгину с просьбой поделиться воспоминаниями о трагедии. Тот его принял. Но ничего не сказал. У Гранина сложилось удручающее впечатление: перед ним испуганный человек. Потому что тогда только одному человеку из руководства было позволено выступать с воспоминаниями – Брежневу.

А ведь это председатель Совета министров. Второй человек в государстве. Осторожный, сдержанный. О сталинских временах не вспоминал. Хотя М. С. запомнил вот что из сказанного Косыгиным: «В общем, скажу вам, жизнь при Сталине была тяжёлой. Прежде всего морально, вернее – психологически. По сути дела, осуществлялся сплошной надзор, и прежде всего за нами. Где бы я ни был, нигде и никогда не мог остаться один».

Это говорил человек, входивший в состав высшего политического руководства страны, ему доверял Сталин. Но – держал под надзором. Это накладывает отпечаток на психику. Бовин рисует такой портрет Косыгина: «Он был замкнут, некоммуникабелен. Я не слышал от него ничего, что выделяло его из его же окружения. Был превосходным сталинским наркомом.

То есть – чётким, досконально знающим дело исполнителем. Таким он и оставался – на любых постах и в любое время».

С Косыгиным у М. С. разговоров по душам не случалось. Если вообще у Косыгина были откровенные разговоры с кем-либо – человек он официальный, предельно закрытый. Что не означает: смотрел поверх голов. Он внимателен, доброжелательный. Слушает собеседника так, что тот раскрывается. Но при беседе, даже вроде бы открытой, откровенной, всегда между собеседниками сохранялась дистанция.

Косыгин поражал изумительной памятью. Об экономике страны он знал всё. Мог, никуда не заглядывая, назвать, сколько сверлильных станков выпустил какой-нибудь барнаульский станкостроительный завод. Терпеть не мог, когда в поездках по стране местное начальство надоедало ему со своей медвежьей услужливостью. Не было у него склонности посидеть где-то на природе, считал это пустой тратой времени. Работа над документами, чтение, прогулки – так он проводил свой отпуск.

Держался Косыгин подчёркнуто скромно, напоминал аскетическими повадками Суслова. Улыбался нечасто. Если был доволен, чуть сдвинет в улыбке уголок рта – и всё. Вёл себя непринуждённо, дружелюбно. Контактов и общения с другими отдыхающими Косыгин не избегал. Приезжая на отдых в санаторий «Красные камни», всегда останавливался не на особой даче, а в общем корпусе. Это тоже демонстрация скромности, а, может, и демократичности. Он не подозревал, что скромностью и демократизмом создавал сложности для отдыхающих – он с семьёй и его службы занимали этаж, что было неудобно остальным – пассажирским лифтом было запрещено пользоваться, только грузовым.

М. С. не стеснялся задавать прямые вопросы Косыгину. Он искренне хотел разобраться: как функционирует экономика, как работают механизмы, стимулирующие деятельность человека? Говорил главе правительства: «Вот я, член ЦК, депутат Верховного Совета, на моих плечах огромная ответственность. А я не имею ни прав, ни финансовых возможностей для решения самых простых проблем. Все налоги от предприятий и населения, за малым исключением, идут в центр. Я не могу изменить, скажем, штаты или структуру крайкома и крайисполкома, взять несколько толковых работников на хорошую зарплату, вместо них держу пятнадцать низкооплачиваемых, из которых невозможно создать хорошую команду. Москва для всех установила жёсткие рамки. В конечном счёте это приводит к тому, что аппарат управления становится всё более некомпетентным».

Косыгин молчал. А что он мог сказать? «Да, вы правы, Михаил Сергеевич, правительство обирает регионы… и про некомпетентность аппарата согласен… и ваши права надо существенно расширить…» – так что ли? Нет, такое Косыгин не мог сказать. Потому М. С. был несколько разочарован общением с Косыгиным. Не возникало общей ноты понимания.

М. С. повёз Косыгина на Невинномысский химический комплекс. Осмотрели производство. Потом встреча с заводскими специалистами. Они, специалисты, особо не стеснялись в разговоре с премьер-министром. И главный вопрос: почему министр химической промышленности противится внедрению опыта щёкинцев? Опыт химиков из тульского Щёкина сводился к простому: где трудились, скажем, четверо, там стали управляться трое, а зарплату освободившегося делили между собой. В результате не только рост благосостояния работников, но и рост производительности труда. Казалось бы, всем хорошо – человеку, государству. Социализму, в конечном итоге, хорошо.

Косыгин молчал. А что он мог сказать? Что не может воздействовать на своего подчинённого? Да нет, дело не в этом. Мог бы приказать министру: пусть все работают как щёкинцы. Но дело в том, что Щёкинский химкомбинат выпускал удобрения, а оно населению почти не продавалось. И получалось, что деньги, которые получали химики, не отоваривались. Застывали в сберкассах. Всего этого Косыгин не сказал в Невинномысске. М. С. сделал вывод: правительство беспомощное.

Это парадокс: с одной стороны, оно, правительство, могущественное, в его руках власть над экономикой, а с другой – именно беспомощное. На ситуацию в экономике оно не влияло.

То есть влияло, но в ручном режиме: туда подбросить ресурсы, тому добавить станков. Но чтобы экономика сама функционировала, в автоматическом режиме – нет.

И ещё один разговор с Косыгиным запомнился М. С. Тема банальная – производительность труда. М. С. рассказал: был во Франции, посетил несколько предприятий. И увидел: у французов вдесятеро меньше специалистов на точно таком же предприятии, если взять аналог советского. На это у Косыгина нашёлся ответ: «Мы проигрываем не у станка. Наш станочник мало уступает зарубежному. Мы теряем из-за плохой организации внутризаводского транспорта, складского хозяйства, общей культуры производства. Главное – механизация вспомогательного и инженерного труда. А это требует больших перемен. Вот в чём дело».

То есть понимал Косыгин что к

Ознакомительная версия. Доступно 47 из 234 стр.